Просто любовь и надежда делают нас всех слепцами. Я думал, что цветы от тебя, Фитц. Дурацкая идея. А на самом деле их присылала женщина, которая давным-давно любила королевского шута. Но, как и моя, ее любовь безответна. Однако она осталась верна своему сердцу настолько, что узнала меня, несмотря на перемены, которые со мной произошли. Настолько, что хранит мою тайну, лишь постаралась показать мне, что все поняла. – Он поднял букетик повыше. – Черный и белый. Гарета знает, кто я такой. И по-прежнему меня любит.
– Ты думал, что я приношу тебе цветы? – Я не мог поверить, что он меня в этом подозревал.
Неожиданно Шут отвернулся, и я понял, что мой тон и слова заставили его устыдиться своих надежд. Опустив голову и ничего мне не ответив, он медленно двинулся в сторону своей спальни, а мне вдруг стало ужасно его жаль. Я любил его как друга. Я не мог изменить своего отношения к его противоестественным, с моей точки зрения, желаниям, но мне было невыносимо видеть, как он страдает. И потому я все испортил, когда неожиданно выпалил:
– Шут, почему бы тебе не удовлетворить свои желания там, где они будут приняты с радостью? Гарета очень привлекательная женщина.
Может быть, если ты примешь ее знаки внимания…
Он неожиданно резко развернулся, и настоящая ярость вспыхнула золотым огнем в его глазах. Его лицо пылало, когда он язвительно спросил:
– И что тогда? Что? Тогда, как ты, я смогу насытиться тем, что само плывет мне в руки. Это мне омерзительно. Я никогда не использую Гарету, да и никого другого, таким образом.
В отличие от одного нашего общего знакомого.
Он произнес последние слова раздельно, чтобы до меня дошел их смысл, сделал два шага в направлении своей комнаты, а затем снова повернулся ко мне. Страшная в своей горечи улыбка появилась у него на лице.
– Подожди, я понял. Ты подумал, будто я никогда не знал близости такого рода. Что я «сохранял себя для тебя». – Он презрительно фыркнул. – Не льсти себе, Фитц Чивэл. Я сомневаюсь, что ты этого достоин.
У меня возникло ощущение, словно он меня ударил. Но он вдруг закатил глаза и повалился на пол. Несколько мгновений я стоял на месте, охваченный яростью и ужасом. Как бывает только с близкими друзьями, мы знали больные места друг друга и как нанести самый страшный удар. Все худшее, что было в моей душе, требовало, чтобы я оставил его лежать на полу. Я убеждал себя, что ничего ему не должен. Но уже в следующее мгновение опустился рядом с ним на колени.
