Шурик хотел ответить, но решил рта не раскрывать, чтобы не растерять последнее тепло. Все-таки как промозгло, холодно в Питере – жуть.
…Лишь погрузившись в «Стрелу», с сердитым видом расположившись и свирепо выпив первый стакан горячего чаю, Гоманов подостыл и признался:
– Обделался я, Шурик. Бывает. Утерлись и работаем дальше, как положено. Понял?
– Понял я, понял.
Однако смирение и кротость на этот раз не помогли, Генка только еще больше заводился:
– А что, ты без греха? У тебя, между прочим, все номера телефонов из Каяшевской книжки проверены?
– Нет, – кротко признался Чередников, – я говорил.
– Сколько осталось?
– Один.
– Что за номер?
Саша, достав свой оперативный блокнот – школьную тетрадку, – открыл его там, где был записан номер телефона. Гоманов смотрел то в тетрадку, то на Сашу, щурился и многозначительно хмыкал, так что совесть Чередникова не выдержала, и он покаялся:
– Тут, Гена, такая история, вот этот номер, московский, был замаран…
– Экспертам отдавал?
Саша хотел было соврать, но засмущался:
– Сам справился.
Там видно было…
– Шурик, короче.
– Валя. Кэ три-восемьдесят шесть-двадцать три.
– На Большой Дмитровке? – уточнил Гоманов. Он какое-то время смотрел то в тетрадку, то переводил взгляд на Чередникова, то туда, то сюда, потом вздернул брови:
– Шурик, родное сердце, а ты уверен, что правильно разглядел номер?
Буквально пять секунд назад Чередников был уверен, причем на сто десять процентов, но теперь, под Генкиным пронизывающим взором, засомневался:
– Ну как сказать-то, чего нет… а, собственно, в чем дело?
– Ни в чем.
Ничего, – Генка потер подбородок, скрежеща щетиной. Она у него ужасно быстро отрастала, приводя в невольный трепет чистоплотного Чередникова. Он и сейчас невольно скривился.
– Ну не корчись, как черт от святой воды, – попенял Гоманов. – Я почему спрашиваю. Тут с месячишко назад, чтобы не соврать, встречался мне похожий телефончик, только на конце не три, а восемь.
– И что же?
Генка сказал, почему-то крайне веско:
– Этот телефон был установлен в квартире Шаркози.
А у тебя где этот номер?
Чередников смотрел на него с абсолютным, незамутненным непониманием, совершенно не разумея того, что услышал. Потом просто признался, что не знает.
– Большая Дмитровка, пятнадцать, квартира двадцать три.
– Не знаю, – совершенно обескураженно повторил Саша.
– Что ты на меня уставился, как папуас на зеркало? Кто такой Шаркози, не ведаешь?
И снова последовал тот же беспомощный ответ.
