И легко предположить, что когда он загремел под суд, то Ирина Владимировна решила от греха подальше и телефон вымарать. Пока все логично?
– Более чем.
– А ты номер уточнял на телефонном узле?
– Да.
– Что говорят?
– Ничего определенного. Молчит телефон.
– Подумаем, – пообещал Генка, – на память завяжи узелок. Поковыряемся. – Он замолчал, подумал и, зевнув во весь рот, вдруг заявил: – Слушай, и хрен бы с ними со всеми покамест. Спать хочу.
И завалился на жесткую полку, проигнорировав и матрас, и чистое белье.
Прямо головой на свернутую постель, только скинул ботинки. Добродушная заботливая проводница увидела и ужаснулась, и даже попыталась разбудить, но Чередников не позволил. Она удалилась, чуть не плача. Повезло им с проводницей: чисто везде, хоть с пола жуй, чай вкусный, рыбой не воняет, и сахару два куска, а не половина от одного.
Генка Гоманов похрапывал, свернувшись клубком, а Саша не то что мечтал о самостоятельном подвиге, но размышлял. Понятно, что мнения его никто не спрашивал и никто не собирался выслушивать его соображения относительно всего происшедшего, но все-таки возникала крамольная мыслишка: в чем смысл коллективной работы, если все равны, но кое-кто равнее?
«Чем этот вот, что сопит в две дырочки, умнее меня? Чем выше, если оставить в сторонке звание? И чем честнее? Я ж вот, как дурак, все ему выкладываю, доверился, отношусь к нему в высшей степени некритично, думаю, что он все уж учел.
У него ж опыт, он же главный! А тут, по ходу дела, выясняется, что и Генка не без греха.
Зачем, спрашивается, мы потащились в Ленинград вместо того, чтобы изначально изучить каяшевскую родословную? Потратили время, деньги – командировочные, проездные, что там по бухгалтерии положено. Возможно, что и немного, да и небольшая пустышка, но ведь если каждый так будет разъезжать…»
Шурик крамольную мысль не додумал, оборвал, но на дрыхнувшего начальника начал посматривать уже с некоторым превосходством. С этим непохвальным чувством так и задремал сидя. Проснулся как по заказу, когда за окнами замелькали знакомые огни Крюково.
Состав, отдуваясь, вразвалку, неторопливо тащился по рельсам; слева показалась ограда колонии, далее, за офицерской общагой – его, чередниковский дом. Как жаль, как неудачно, что поезд не останавливается! Сейчас бы завалиться, влезть под горячий душ, переодеться в чистое, кофейку дернуть – у мамы-то всегда есть лучший, бразильский, – поспать хотя бы час-полтора, а там можно снова куда угодно.
