На моей совести много больше жизней, чем даже у того маньяка, которого ты судишь, разница только в том, что у меня были добрые намерения, но кого они волнуют? Важен результат. Все великие открытия делаются ценой человеческих жертв, и те операции, которые сейчас считаются рутинными, вошли в практику через огромное количество смертей. Мне бывает очень страшно, когда я задумываюсь об этом глубже, чем позволительно хирургу. Чем отличается маньяк, который режет в подворотнях, от маньяка в операционной? Только тем, что второй оформляет свои деяния легально.
А все эти разговоры про спасенные жизни в будущем не очень помогают. Жизни еще неизвестно, спасутся ли, а смерть по твоей вине уже произошла. Так что ты подумай, хочешь ли нести такой груз, потому что это сейчас все весело и интересно, пока за тебя отвечает наставник, а потом ты останешься одна, и не на кого станет свалить вину. Ты будешь принимать решение, и тебе придется за него отвечать.
– Я понимаю…
– Нет, Наташ, не понимаешь.
Это нельзя понять, пока по твоей вине не умрет первый человек, а тогда уж чувство вины не позволит тебе отступить.
Наташа промолчала. Альберт Владимирович так и сидел на полу, подтянув колени к подбородку. И тогда она решилась.
– Пироговские ряды, – сказала она.
Глущенко резко обернулся:
– Что?
– Пироговские ряды. Помните? Вы тогда еще не дали себя оперировать.
– Откуда ты знаешь? Наташа?
Альберт Владимирович рывком поднялся и включил свет. Наташа зажмурилась.
– Извини, но…
Она открыла глаза и натянула простыню на нижнюю часть лица:
– А так? Не стало яснее, откуда?
Он нахмурился и энергично потер лоб рукой:
– Нет, но это же невозможно.
Просто невозможно, и все.
– Может, и невозможно, только это я сидела с вами, когда вы отказывались оперироваться, пока не спасут других, и без конца орали «пироговские ряды». Зачем? Хотели поразить нас своей эрудицией напоследок?
Глущенко фыркнул.
– Кстати, – продолжала Наташа, – я тогда не знала, что это значит.
– А потом? – хрипло спросил Альберт Владимирович, снова опускаясь на пол возле ее изголовья.
Наташа потушила свет.
– Потом посмотрела в энциклопедии.
– Ты думала, что я умер?
– Ни секунды. Я в бога не верю, но молилась за вас.
– А я верю. И тоже молился за тебя. А почему ты сразу не сказала?
Наташа засмеялась, хотела, чтобы вышло язвительно, но помешала боль в затылке:
– Это сейчас был риторический вопрос?
Глущенко вздохнул:"
"– Да, извини.
