Но уже ничего, вчера из больницы выписался.
– Погоди-ка, твоего папу зовут дядя Коля? – вдруг осенило Надежду Георгиевну. – И он любит суп?
– Да-да! Он мне рассказывал, как с вами обедал. Только он думал, что вы его узнали.
– Прости, – вздохнула Надежда Георгиевна, – специфика работы. Вот станешь хулиганить, тогда уж я твоего отца запомню, будь уверен. Передай ему, пожалуйста, привет.
– Передам.
– Но он точно поправляется? Может быть, помощь нужна?
Сережа сказал, что врачи рекомендовали покой, положительные эмоции и больше ничего.
Первое время боялись, что разовьется гематома, но теперь опасность миновала.
Тут подошел автобус, она села, а Козельский вернулся к товарищам. Надежда Георгиевна смотрела в окно, как он идет, сутулясь, не глядя по сторонам и наступая прямо в лужи. Полы школьного пиджака смешно выглядывают из-под короткой куртки, а угол сумки, дерматинового параллелепипеда с олимпийской символикой, продран, и из него выглядывает уголок толстой тетрадки.
Гопники, значит, на батю напали.
Очень уж вовремя…
Ничто так не объединяет людей, как общий враг. Даже такие непримиримые идеологические противники, как Наташа и Надежда Георгиевна, забыли разногласия, когда Ирина указала их истинное место в этом спектакле, и прибегли к извечному женскому оружию – презрению. Они здоровались сквозь зубы, не преломляли с судьей хлеба, словом, из кожи вон лезли, чтобы показать свою обиду.
Избрали проверенную тактику русской интеллигенции – оскорбиться и устраниться. Что ж, главная цель достигнута – в процессе они больше не мешают, а дуются пусть сколько хотят.
Ирина понимала, что, если стремишься к цели, обязательно кому-то перейдешь дорогу, всем нравиться невозможно, и что-что, а бабский остракизм переносила очень легко.
Гораздо тяжелее было встречаться взглядом с подсудимым и сквозь напускное спокойствие видеть там свет надежды. Бедняга Кирилл, неужели не понимает, что обречен?
Ирина старалась смотреть поверх голов или в проход, или изучала герб, в общем, использовала разные ухищрения, чтобы не смотреть в глаза ни подсудимому, ни родственникам.
Она повторяла как заклинание, что нужно думать только о скором своем счастье. Раз наверху решено, что Мостовой – серийный убийца, то так оно и будет, и сопротивляться глупо. Ну вынесет она оправдательный приговор, подумаешь, большое дело его пересмотреть! Ради торжества коммунистической идеологии и здоровой морали расстрелять одного жалкого рокера ничего не стоит. И не такие жертвы приносили.
