– Осуждай уже, что ли, твоё высокостепенство! Хоть тем праведному Йерелу порадею, что от уст его царских свою долю честно приму!
Он произнёс имя Эрелиса на шегардайский лад, и Ознобиша, готовый окончить допрос, запнулся о сказанное. «Не спеши. Не верь очевидному. Всё ли так гладко, как выставляют? Закон что топор, с плеча рубит… Вдруг откроется важное? Несудимого…»
– Суд праведных творится не на осуд, а на рассуд, – доброжелательно проговорил Ознобиша. – Гости из северных дикоземий не часто к нам добираются. Я слышал, ты на торгу диковинами хвалился?
Геррик приосанился:
– Кому диковины, кому обычный товар.
Мы, твоя учёность, вот уж которое лето на правый берег с сыном похаживаем. Одёжки пуховые, рогожи узорочные берём… лыжи знатные, каких более нигде не сыскать. Может, слыхал ты про славного делателя Пенька?
«Пенёк! Опёнок! С… Ск… нет!..»
Вот он, второй и главный подвох. Вилы в бок, нож по пальцам. Опустевшая судебня качнулась, её замело, и по снегу, прихрамывая, к Ознобише шагал…
– Как же не слыхал, – ровно выговорил райца.
Он едва находил воздух для дыхания, но отступать было и некуда, и нельзя. – Ещё сказывают, твой приказчик в добычном ряду от покупщиков отбою не ведал. Где берёшь товар воинский?
– Нетрудно ответить. Дело уж не вчерашнее, а и быльём не взялось. У носа морского, Сечей рекомого, дружина дружине путь залегла. Я о ту пору в Устье стоял. Царская с победой пришла, воевода Сеггар взятое с бою мне на продажу поверил.
Когда тебя слушают, хочется говорить. Геррик был готов продолжать, но Ознобиша остановил его.
– Я хочу слышать твою правду, райца, – сказал сзади Эрелис.
Оборачиваясь, Ознобиша на миг столкнулся взглядами с Жалом.
«Помнишь ли, как в глаза мне царевича ворёнком честил?»
«Ворёнок и есть! – был злорадный ответ. – Вот послушаем, каков-то изрок изречёт!»
А ещё за цепью порядчиков стоял Машкара. И смотрел так, будто сеть Гедаховой Правды должна была вот сейчас рухнуть с потрясённого свода. Всех опутать, всё погубить. Стянуть облыжным узлом…
– Этому райце почти нечего добавить к открытому на допросе, мой государь, – поклонился Ознобиша.
– Закон, сущий от Первоцаря, признаёт круговую поруку и жребий, определяющий должбу. Прочее общество платит судебную продажу и пеню, если таковая имеется.
Позоряне вздохнули. Геррик усмехнулся, покорно опустил голову. Дымка оставила умываться, поднялась столбиком, синие глазища недобро горели. Жирники по стенам обливали копотью завёртки, заплоты, репки и репейки.
