Возвращаясь на своё место позади престола, он уже мысленно отодвинул разрешённое дело, готовясь сосредоточиться на новом, ещё неведомом испытании своих знаний…
Тут всё и произошло. Всё разом. В один миг, ставший бездонным.
Ледяной сквознячок, донимавший Ознобишу из-за грани обычного восприятия, вдруг стал очень вещественным. Обрёл силу вихря. Метнулось пламя над фитилями, ахнул народ, а сам Ознобиша не удержал равновесия, шагнув мимо ступеньки.
– Поговори мне тут! – зарычал Гайдияр. – Ещё недоволен?!
«Кому это он? О чём? Я…»
Вся выучка воинского пути оказалась бессильна.
Ознобиша падал в чёрный, пахнущий могилой зев поруба. Падал с кляпышем во рту, связанный по рукам и ногам…
Ткнулся в Сибира.
Великан стоял как скала. Свой, надёжный, несокрушимый. Он подхватил Ознобишу рукой, отнятой от бердыша, и жуткий морок рассеялся.
Зато в уши ударил кошачий боевой клич.
«Государь!..»
Нет, с Эрелисом ничего не случилось. Царевич всего лишь удерживал Дымку, подхваченную в прыжке.
Лапы с выпущенными когтями грозили… кому? Через круг от Эрелиса стоял Гайдияр, полный гнева и презрения. А между праведными, ткнувшись головой в каменный пол и нелепо выставив зад, застрял несчастный Латыня. Вот, значит, кого желал попрекнуть великий порядчик. Вовсе не шегардайского наследника и не его райцу.
Латыня стал заваливаться на бок.
Медленно… безжизненно…
– Не всякому дано раскаяние снести, – бросил Гайдияр. – Уберите, пока судебню не осквернил!
Сибир тихонько выпустил ожившего Ознобишу.
Тот встал на подвысь позади судейского кресла, дыша, сглатывая, держась за гребень отслона… а потом с удивлением понял: его слабости почти никто не заметил. Люди смотрели на Дымку, на поверженного Латыню. Топтама с неприкрытым восхищением наблюдал за Площадником. Подумаешь, райца поскользнулся. Бывает.
Суд о попранном слове
Вторую тяжбу объявили без Фирина. Ещё не хватало боярину возглашать дела простолюдья! Дородный истец сам вышел вперёд, ударил челом:
– Яви правый суд, государь! К твоей заступе стремлюсь! К твоим ногам отчаяние несу!
Это не камнедел, привычный обтёсывать глыбы и сам ставший молчаливым как камень.
Купец трётся в людях, водит знакомства, торгуется и хвалит товар, ему никуда без красного слова. А ещё он законы постиг не хуже иного судьи, чтобы кто попало на кривой козе не объехал. Ознобиша внутренне подобрался.
Дымка как ни в чём не бывало потягивалась на любимых коленях.
