На каждом сидело по вооруженному туземцу, и еще двое бродили вокруг пленных, кучкуя их прикладами и не давая отходить от кузова.
За спину никто не смотрел, все внимание было приковано либо к пленным, либо дальше за кабину, где шел бой у торгового центра. Да и шумели изрядно, как только не боялись всех мертвяков с округи собрать. От угла, за которым я прятался, до ближайшей спины на мопеде было всего два метра. Взяв в левую руку нож, а в правой держа ТТ, я, чуть пригибаясь и максимально тихо, выдвинулся вперед.
А когда на улице раздался взрыв, под шумок бросился на туземца.
Легкий удар рукояткой в затылок, обнять левой рукой с выходом ножа к горлу, прикрыться как щитом и навести пистолет в спину ближайшего бандита. Все четко, как по инструкции, туземец не вырубился, застонал и трепыхнулся, но я надавил ножом, и он притих. Больше никто не среагировал, только один из пленных смотрел на меня круглыми глазами, то ли от страха, то ли просто не верил, что есть шанс на спасение. Я кивнул ему, мол готовьтесь, сейчас на прорыв пойдем.
Пленные занервничали, стали тыкаться друг о друга и шептаться, косясь в мою сторону. И тут на меня обернулся второй мотоциклист, закричал и стал вскидывать на меня «калаш».
Тощий, как большинство местных, никакой брони, только растянутая майка без рукавов, «калаш» в его руках выглядел, как какая-то огромная «базука». Пули из ТТ прошили его насквозь, будто картонную коробку, он еще падал вместе с мотоциклом, а я уже развернулся, целясь и стреляя в следующую цель.
Мой пленный вырвался, но это не была попытка сопротивления, а рефлекс от выстрелов в паре сантиметров от его уха.
Краем глаза отметил, что четвертый мародер уже не представляет опасности, пленные, набросив на того веревку, толпой допинывали задушенное тело. Я еще раз ударил своего и аккуратно, чтобы не уронить мопед, завалил тело на землю. С поднятыми руками, демонстрируя дружбу и сочувствие, подошел к толпе пленных и начал резать веревки. Дошел до пацана, освободил его и потрепал по жестким коротким волосам, а он схватился за мою ногу и зарыдал.
Эта минутка гуманизма и детских нежностей стоила мне четырех «калашей», одного мопеда и кучи других вероятно полезных вещей. Туземцы, как саранча, стоило избавиться от веревки, бросались по сторонам, сметая все трофеи. Я бросился к первому мопеду и смог заявить на него свои права только потому, что народ был занят добиванием парня, которого я только вырубил.
