Преодолев короткое расстояние до стола, я медленно, с особым изяществом положила ладони на стол и медленно скользнула ими по гладкой поверхности, пока не оказалась лежать на ней грудью и животом. Павел встал позади меня. Задрал мою юбку до самой талии. И все. Я осталась лежать, а он ― стоять за моей спиной. Тишина в кабинете разбавлялась только нашим тяжелым дыханием. И это напрягало.
– Это все? ― спросила я.
Боже, да знаю я, что тыкала в медведя палкой. Но что я могла поделать в той ситуации? Мне было некомфортно вообще-то.
Сразу после моего вопроса послышался треск ткани, а тонкие лямки стрингов впились мне в бедра, пока не исчезли.
– Ноги широко, ― последовал приказ Некрасова. Я послушалась. Эта игра заводила. И снова повисла гнетущая тишина. ― Спрашиваю еще раз. Что за х*йню ты мне вчера наговорила, Ира?
Его голос был спокойным, но я знаю, что все это было напускное. Паше приходилось держать себя в руках не меньше, чем мне ― показывать, что я равнодушна к этому акту подавления.
– Сказала, что хочу расстаться, ― ответила я звенящим от волнения голосом.
Звон пряжки ремня, «вжик» молнии, шорох ткани. Я содрогнулась от каждого из этих звуков. А потом тяжелые ладони легли мне на ягодицы, и по телу прошлась дрожь. Колючие мурашки расползлись под горячими руками.
– Херовый ответ, Ира, ― сдавленно произнес Павел и ворвался в меня на всю длину.
– Больно, ― выдохнула я, всхлипнув.
– Мне тоже, блядь, больно! ― рявкнул он, отступая, а потом снова врываясь.
У меня ослабели и задрожали ноги.
Я всхлипнула громче. Что там я говорила о том, что готова принять любое наказание? Ах, да, я говорила от рук. Но когда эта дубина влетает в меня без подготовки ― это не наказание. Это кара, черт подери. Как будто суд в составе одного человека вынес мне приговор, а теперь приводил его в исполнение.
– Мне. Тоже. Больно, ― рычал он между толчками. Сильными, глубокими, жесткими.
Я не выдержала и разрыдалась, а Паша резко остановился. Навалился на меня и уперся лбом между лопаток.
– Какая же ты у меня дура, Ирина Дмитриевна.
И я дураком с тобой стал.
Он хрипел, и я слышала боль в его голосе. Боль, о которой он никогда не скажет откровенно. Разве что пока долбится в меня.
Паша вышел из меня, развернул лицом к себе и усадил на стол, расположившись между раздвинутых бедер. Он сцеловывал и вытирал большими пальцами мои слезы, пока они не высохли.
– Я люблю тебя, ― сказал он, глядя мне в глаза. ― Что бы, нахер, не произошло, Ира, ты должна с этим прийти ко мне.
