Передвигаться рядом с ним приходилось с осторожностью — места было ровно столько, чтобы поставить ногу. Йо шагала с лёгкостью, словно гимнастка на бревне, но для Макнил каждый шаг был проблемой.
— Потерпи, — сказал Литвин, прослеживая нити паутины, плававшей в его сознании. — Скоро выйдем к пересечению. Там, должно быть, попросторней.
— Терплю, — вздохнула Эби. — Никогда не думала, что носить ребёнка так тяжело.
— Тебе легче, — приободрил её Литвин. — Все же три месяца вместо девяти.
— Три последних месяца стоят первых шести, — буркнула Макнил и снова вздохнула.
Литвин тоже двигался с трудом, ещё не оправившись от болевого шока. Скорее всего, он так бы и умер в контактной плёнке, если бы не женщины. Когда в ангаре началось взрываться и гореть, они вернулись в модуль, вытащили Литвина на палубу, и Йо, под руководством Эби, сумела запихнуть его в скафандр. Дальше было проще: скафандр мог шагать в автономном режиме, рассчитанном как раз на случай ранения или контузии. У транспортной ниши Литвин пришёл в себя и тут же сообразил, что прятаться в ангаре бесполезно — только слепой и глухой не заметил бы устроенного тарарама.
Они сели в капсулу, отъехали метров на пятьсот, и он вырезал в стене отверстие. В первый раз он резал внизу, теперь — повыше, и расчёт оказался верным, отросток мозга хлыст не задел. Они перебрались из капсулы в этот лабиринт ходов, в котором была проложена или, возможно, выращена нервная система Корабля. Для них он являлся последним убежищем, надёжным или нет, о том не ведали ни Йо, ни Литвин.
Йо вообще не подозревала, что в Корабле есть тайные тоннели, куда не попадёшь без плазменного резака или иного инструмента.
Пошатываясь, Литвин брёл следом за Йо, считал шаги и, слушая вздохи Макнил за спиной, старался не торопиться. Иногда его возлюбленная фея оборачивалась, и в полутьме он видел блеск серебристых глаз и шарик, мерцающий на виске. Туахха у Йо подошла к концу, и к близости с ним она не стремилась, но глядела по-прежнему ласково, не упуская случая коснуться его руки или щеки.
Если Корабль что-то в ней запрограммировал, то лишь начальный импульс, ту симпатию, какую человек внезапно и необъяснимо ощущает к другому человеку. Но чувство, что расцвело из этого зерна, было естественным, никак не связанным с чьим-то влиянием на разум Йо или с сезоном брачной активности. Бесспорно, фаата во многом отличались от людей, но походили тоже во многом. Вероятно, в главном: их дух был выше физиологии, их чувства были сильнее социальных законов.
