И вместе с ним бездумное удивление, даже некоторый восторг перед чудесным враз сменились горечью, словно он вместо сахара хватил соли…
Скорее всего, это и было Сирое Урочище, почему-то открывшееся на восходе, — место, куда проникнуть могли только его обитатели.
Несмотря на то что ещё минуту назад он с любопытством и страстью взирал на выплывший из неведомых глубин городок, сейчас Ражный ощутил резкое отторжение: хотелась бежать отсюда, к тому же мутный пар, кажется, совсем не содержал в себе кислорода и состоял из одного углекислого газа, поскольку он дышал, как загнанный конь, и начинала кружиться голова.
Ражный повернул назад и грузно побрёл, хватаясь за деревья. Отвратительная тошнота подступила к горлу, бросало то в жар, то в озноб, и, сдерживая рвотные позывы, он хватал на ходу мёрзлый снег, отчего-то казавшийся сладко-солоноватым, как кровь.
Лёгкое возвышенное состояние Правила всетаки не прошло так бесследно, как показалось вначале…
Пока он выходил из туманного облака, вымотался так, словно только что закончил тяжелейший поединок.
Не выбирая места, Ражный скинул тулуп и повалился на снег, испытывая непроизвольное желание заземлиться. Вместе с обретением тверди под собой он ощутил резкий, болезненный приступ разочарования и недовольства собой: судьба давала ему возможность проникнуть в Урочище, а он дрогнул и повернул назад. Оставалось-то преодолеть каких-то полсотни метров!
Теперь вряд ли появится ещё одна возможность заглянуть в будущее…
И одновременно с этими чувствами впервые за последние дни no-комариному назойливо зазвенела мысль, которую ему внушали все, от бренки до сороки — встать и уйти отсюда.
В Валдайское Урочище к суженой, назад в свою вотчину или просто в мир, но ни на минуту не оставаться здесь, ибо вдова сказала справедливо — и не сыскать здесь ни покоя, ни счастья…
Будто пробуя силу соперника, он немного повозился с этой мыслью, испытал на излом, вспомнив о топоре и тулупе, — не поддавалась. Как на ристалище, прежде чем принять определённое решение, он сгруппировался, напрягся, воспарил нетопырём и замер над самим собой.
И узрел синюшно-жёлтые завихрения и разводья трусости. Они истекали, будто гной из раны, и, тяжёлые, опадали брызгами на землю.
Будь это на земляном ковре, Ражный лежал бы на лопатках через минуту…
Он представил себе, как уходит из этих лесов в мир, где и в самом деле мог бы найти себе применение, и в тот же час ощутил, как вместе с этим уходит из жизни все, что поднимало его и несло с самого детства.
