Кроме того, подвязавшись плащом, Ражный скрыл под ним старую рану, по крайней мере от глаз противника.
Соперник был серьёзным и сильным, по своему опыту, полученному в страннической жизни, вряд ли уступал Скифу; он мог разорвать на нем пояс аракса, мог распустить по нитке рубаху, но не имел права до победы срывать с него плащ возлюбленной.
Ражный надеялся, что «снежный человек» не знает его уязвимого места…
Вчерашняя баня и предвкушение поединка сделали его чувства лёгкими, поэтому он без труда взмыл нетопырём, дабы осмотреть пространство будущего ристалища, и в тот же миг вдруг увидел призрачное зеленовато-жёлтое свечение одинокой фигуры калика, бегущей по его следу совсем близко.
Появление сирого на своём следу Ражный расценил как покушение на его волю, на право выбора, существующее в Сергиевом воинстве как уставная истина и, развернувшись, встал в боевую стойку кулачного зачина."
"Калика мог прислать бренка или, ещё хуже, настоятель Урочища, каким-то образом прознавшие о поединке и вздумавшие предотвратить его…
Сирый крался по следу, словно рысь к близкой добыче мягкими, бесшумными скачками, точно ориентируясь в темноте.
И опасность почуял в последний миг, когда было поздно; он сам наскочил на кулак и отвалился навзничь.
— Ражный? — калик тут же натренированно вскочил, оттолкнувшись руками. — Ты что? Сирых грех обижать! Знаешь ведь, руки не подниму, по обету…
Это оказался тот самый калик, что приносил поруку о поединке с Колеватым. «Свой» калик, Друг душевный, ибо принёс счастливую поруку, можно сказать, победу на Пиру Свадебном! Обычно в таком случае араксы воздавали им богатые дары, хмельным мёдом упаивали и всячески привечали, а сирые пользовались таким расположением и, бывало, по неделе гостили.
Ражный до сей поры ещё не отблагодарил калика — не сводили ни дороги, ни судьба, и от того ощутил неловкость.
— Прости, брат, — повинился он. — Не разглядел в темноте…
— Я к нему с вестью, а он?.. А если б пришиб? И что?.. Получил благодарность!
— Тебя кто послал, друг мой сирый? — примирительно спросил Ражный.
Тот утёр лицо снегом, понял, что бить больше не будут, и расхорохорился:
— Дед пихто!.. Озверел, что ли? Над каликом измываться!.. А говорят, благородный, обычаи блюдёт!..
— А ты ходи открыто! — отпарировал Ражный. — Не крадись чужим следом.
— У меня походка такая. Вот ты сейчас зачем здесь торчишь? Ведь давно уже стоишь — переминаешься.
— Бренку жду.
— Врёшь, все бренки нынче в Урочище.
