– Во-первых, чтобы я больше не видел тебя в форме.
– Так точно, господин майор, – покорно кивнул Васькин.
– Во-вторых, никаких «господ майоров», тут тебе не армия.
– А как? – растерялся лейтенант.
– Придумай что-нибудь, – безразлично протянул майор, – не зря же ты в академии учился.
– «Патроном» можно?
– Можно, – великодушно разрешил Корнилов. – Палыч!
– Слушаю, Андрей Кириллович, – не отрываясь от газеты, среагировал водитель.
– Когда здесь закончим, отвезешь студента домой переодеться.
– А вы?
– С Шустовым доеду, – Корнилов кивнул головой на стоящую чуть впереди черную «девятку» своего заместителя и открыл дверцу.
– Пойдем, студент, поглядим, что здесь творится.
– Да, патрон, – обиженно буркнул лейтенант, выбираясь из автомобиля.
Обращение «студент», взятое на вооружение майором, ему не нравилось, и он дал себе слово, что обязательно опротестует его.
Вообще же Васькин считал, что ему крупно повезло: попасть «из-за парты» к самому Корнилову, в отдел специальных расследований городского полицейского управления, считалось делом невозможным.
В академии Андрея Корнилова считали живой легендой, да и не только в академии. Не было в стране ни одного полицейского, который бы не слышал о майоре. Ни одного нераскрытого дела за четыре года существования отдела и золотой жетон номер один, врученный лично президентом, говорили сами за себя.
Воображение Васькина рисовало мужественный образ харизматического героя Московского полицейского управления: твердый пристальный взгляд внимательных глаз, плотно сжатые губы, командирский голос, широкие атлетические плечи, обязательная кобура под мышкой, а в ней обязательный… нет, не «ПМ», конечно, а что-нибудь вроде браунинга «хай-пауэр».
Суровая реальность развеяла этот образ в дым.
Первое, что увидел Васькин, появившись в отделе, была как раз кобура. Пустая, покрытая толстым слоем пыли, она сиротливо висела на вешалке у дверей. Сам Корнилов оказался худощавым, словно высушенным человеком скромного роста, еще более скромного сложения, в мятом, сером костюме.
Редкие, неопределенного цвета волосы пребывали в легком беспорядке, а вечно полузакрытые глаза взирали на мир или, по крайней мере, на Васькина с откровенным безразличием. Пробурчав лейтенанту двусмысленное и нечленораздельное приветствие, Корнилов умчался по каким-то делам, велев на прощание «врастать в коллектив». Владик врастал до конца рабочего дня, затем уехал домой, а в шесть утра был поднят на ноги телефонным звонком: майор брал его с собой на выезд.
