Почему Веник соврал? Где он мог быть утром в субботу, и почему это такая страшная тайна? Если все это — его рук дело, разве нельзя придумать что-нибудь убедительное, красивое, правдоподобное, легко проверяемое? Почему не придумал? Потому что ничего не боялся? Потому что не имеет к этим делам никакого отношения?
Как понять, что из всего этого важно, а что — просто мусор? Как стать таким же ловким и сообразительным, как детективы в кино?
Повторяющийся элемент, сказала Знаменская. Знать бы, как его найти, этот элемент, если головоломка никак не складывается и кусочков все время недостает, а те, что есть, кажутся лишними?
Данилов потянул к себе телефонную книжку и вытащил из нее ручку.
Он не мог думать без блокнота и ручки, и эта его привычка погубила Сашку.
Он столбиком выписал имена и таким же столбиком — все кусочки головоломки. И провел стрелки от имен к кусочкам и обратно. Стрелочек получилось много, они пересекали друг друга, и разобраться в них было невозможно.
Нет никакой логики, сказала однажды Марта, только ненависть и злость!
Данилов был уверен, что логика есть, нужно только правильно думать.
Думать как-то не так, как он, Андрей Данилов, архитектор, зануда, несостоявшийся музыкант, а как тот, хитрый, безжалостный, ненавидящий убийца, «Что ему от нас нужно? — жалостливо подумал Данилов. — Что привязался?»
Данилов снова взялся за ручку и нарисовал еще немного стрелочек.
Самым главным ему казалось то, что на приеме все говорили, что у него нездоровый вид и вообще он выглядит как-то странно.
И еще шкатулка.
Он написал на чистом листке: «прием» и «шкатулка».
Шкатулка стояла в стенной нише, и Данилов побрел к нише, держа левой рукой правую, потянулся, морщась и охая, и достал ее. Открыл — в три приема — и снова закрыл. Ее легко было сломать. Открыть непросто.
Выходит, «черный человек», написав на его зеркале губной помадой «Ты виноват» и залив его чем-то грязно-бурым, отправился сюда и стал медленно — в три приема — открывать шкатулку.
Данилов закрыл глаза и представил себе, как это было — как за его столом сидел чужой человек и открывал шкатулку, которую бабушка подарила, когда Данилову исполнилось четыре года.
Нет, пять. Нет, пожалуй, четыре.
Как чужой человек смог открыть шкатулку? Зачем он ее открывал, когда ее проще сломать? Проще и быстрее!
Он опять посмотрел на имена, на стрелочки, на шкатулку, сиявшую белым лицом изображенной на крышке японки, и в этот момент все понял.
Он все понял сразу и до конца.
