Для безоблачного счастья, сказал себе Данилов, нужно только одно: постараться, чтобы завтра меня не убили.
Он закрыл глаза и снова увидел свое личное черно-белое кино — белая дорога в зализах метели, черные елки, белый снег и белый свет фар, темный ствол поперек белой дороги и, как недостающее шумовое оформление, негромкий хлопок выстрела. Моментальная боль, от которой разрывается мозг и вылезают из орбит глаза. Страх. Ночь.
Впереди заброшенный карьер — и больше ничего.
У него Марта, а внутри у нее маленький, мягкий, пузатый, скрюченный ребенок. Их с Мартой ребенок. Данилов ни разу не подумал, девочка это или мальчик. Ему было все равно. Он так и думал об этом — ребенок.
Тот человек готов был убить всех троих, и Данилову теперь ничего не остается, как только победить его.
Руку дергало болью, как будто кто-то включал и выключал секундомер — три секунды боли, пять секунд покоя.
Потом стало наоборот. Когда секундомер включился и больше не выключался, Данилов встал."
"Он выпил две таблетки анальгина, подумал и выпил еще две. Сварил кофе.
Зажег сигарету.
Потом вспомнил, что непременно должен был сделать. Он подошел к кухонному столу и очень медленно нагнулся. В мусорном ведре все еще лежала фотография Марты — лицом вверх. Данилов вытащил фотографию из ведра и вернул на стол, прислонил, как давеча, к солонке.
Ему показалось, что вид у Марты стал чуть более ехидным, возможно, именно потому, что она побывала в мусоре, Детали, детали, которых накопилось так много, что в них можно было зарыть не одну, а две собаки.
Или даже целую стаю собак.
Растоптанный в пыль янтарь на даче у Кольцова и Лида, которая говорит, что потеряла брелок.
«Ну, тот самый, из янтаря, ты привез мне из Прибалтики, неужели не помнишь?»
Голубая краска, которой было написано «Это только начало», и голубая краска у Данилова на ботинке.
Веник собирался красить ванную в голубой цвет.
Ключи от офиса. Очки, брошенные на кровь. Кассета на полу в машине Тарасова. Губная помада, которой написано: «Ты виноват». Записки — ему и Марте.
Окровавленная рубаха.
