Давай.
Она вытащила его из водолазки, кинула ее на пол и стала расстегивать ремень.
Он вдруг так смутился, что загорелись уши.
— Марта, я сам.
— И эти снимешь, и другие наденешь, — все сам? — спросила она с сомнением в голосе. — Или будешь голый ходить? Он был голый и свободный! — зачем-то добавила она, рассматривая его.
Она сто лет его не рассматривала.
Ей редко удавалось его порассматривать, и только один раз в жизни она делала это открыто."
"— Ты что? — спросил он, насторожившись.
— Ты похож на иллюстрацию к брошюре «Передвижной военный госпиталь в Луге в 41-м году».
— Она потрогала нашлепку у него на груди. — Болит?
— Почти нет, — сказал Данилов и улыбнулся, — но я научился материться, как раз когда отдирал от себя пластырь.
— А кто тебя снова заклеил?
— Знаменская. Она проснулась, когда я матерился. Она у меня ночевала. Я жаловался ей на свою судьбу.
Он был высокий и худой, как будто облитый смуглой чистой кожей. Под кожей бугрились хорошие мужские мышцы. Марта помнила, какие они на ощупь.
Может, он и не образец мужской красоты и стати, но ей он так нравился, что она старалась пореже смотреть на него, чтобы не оказаться в идиотском положении.
Теперь — то ли оттого, что он был «раненый боец», то ли оттого, что он приехал среди дня к ней на работу и что-то долго и невнятно мямлил, а потом их чуть не убили, — Марта рассматривала его во все глаза и ничего не стеснялась.
Он вытянул из гардероба свитер, оглянулся, увидел, как Марта смотрит на него, и опять спросил:
— Ты что?
Свитер он держал в левой руке.
Марта подошла и взяла у него свитер.
— Давай. Вот сюда голову, а сюда руку. А правую как мы засунем? Или так оставим?
Ее руки потрогали его шею, здоровую руку, а потом грудь — по мере продвижения свитера. Потом Марта обняла его.
— И прижаться-то к тебе как следует невозможно, Данилов, — пробормотала она, — кругом одни бинты и раны!
— Черт с ними, — негромко сказал Данилов, — не обращай внимания.
— Как же мне не обращать, если ты — мужчина моей жизни!
— Я? — удивился Данилов.
Левой рукой он взял ее за затылок и прижал к своему плечу — с той стороны, где не было нашлепки, — и засмеялся от того, что надо было сначала выискать место, к которому ее можно прижать, не кривясь от боли!
— Не получается у нас романтических объятий, — посетовал он и опять засмеялся. — Черт знает что!
— Ты слишком часто стал поминать черта.
— Жизнь такая.
— Какая?
— Странная. — Он хотел спросить ее о чем-то важном и никак не мог вспомнить, о чем.
