— Я так по тебе соскучилась, — прошептала Лида ему в щеку, — просто ужасно! А ты все не звонишь и не звонишь…
Персиковая кожа была очень близко, легкие волосы щекотали Данилову нос, глаза влажно сияли, длинные ноги прижимались к его ногам, и все это как бы предназначалось специально для него, как будто для него только и существовало, и глупо и невозможно было сопротивляться.
Зачем? Он снял с нее шубу и длинные — до бедер — сапоги и почти отнес ее на диван в кабинет, хотя она была высокой и нести ее было трудно и неудобно.
На диване все было точно так же — долго, вкусно и очень красиво.
От этой вкусноты и красоты Данилову всегда безумно хотелось курить — когда все заканчивалось. Курил он в гостиной.
— Данюсь, — она пришла из кабинета в одном белье, и он даже глаза отвел, так это было необыкновенно, как в кино, — давай жить вместе. Ну что это такое? Мне тебя мало. Правда, — и она приложилась горячей щекой к его голой спине.
Он знал, что нужно или немедленно согласиться, или не говорить вообще ничего.
Согласиться он не мог.
Он был очень ей благодарен, она красива и, кажется, даже умненькая, ему нравилось с ней спать — хотя спанье это слишком напоминало кино, — она незаменима при выходах «в свет», она не досаждала ему, но он скорее уехал бы в Бразилию, чем согласился жить с ней.
И еще он понятия не имел, что станет делать, если она в конце концов в него влюбится или убедит себя, что влюбилась. В том, что она не влюблена в него сейчас, он был совершенно уверен.
Данилов потушил сигарету, повернулся к ней, обнял и прижал к себе. Ему никогда не хотелось тискать ее, крепко прижимать, оставлять на ней синяки — дикость какая!
Только один раз в жизни, проснувшись утром, вернее, даже не проснувшись, а выбравшись из мертвого сна, как из могилы, он со смешанным чувством страха и удовольствия рассматривал еле заметные красные следы на очень бледной коже — следы его собственного недавнего безумия. Женщина, виноватая в его безумии, крепко спала, он караулил ее, и ему хотелось только одного — чтобы она не просыпалась подольше, и если проснулась, то не нынешним утром, а вчерашним вечером, чтобы можно было все повторить.
Ничего не повторилось.
Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
Он никогда не понимал смысла этой мудреной мудрости.
Почему нельзя?
Вот она, река, — такая же, как вчера, позавчера и сто лет назад. В нее можно войти миллион раз.
