А проснулся на сырой простыне, будто ночью не спал, а дрова рубил или теми тренировочными досками махал с Гнатом. О, помяни чёрта, как говорится.
Дверь приоткрылась без звука, и тёмное лицо друга замерло в появившейся щели шириной в пару ладоней. За ним, кажется, маячил Немой.
Чародей отрывисто кивнул вверх, будто спрашивая: «Ну что?». Упали с бороды на босые ноги капли воды.
Рысь прикрыл глаза, давая понять, что всё хорошо. Отлегло от сердца.
Звуки давешней неизвестной песни донеслись, едва вышли на крыльцо терема.
До лазарета было метров полтораста. На небе ещё горели звёзды, но край неба на востоке уже светлел. Всеслав кивнул в ту сторону, откуда лилась беспрестанная мелодия.
— Всю ночь завывали, — отозвался Гнат.
— Жить хотят, — неожиданно добавил Вар. Со странной интонацией. Не только жестокость и ненависть были в его голосе, точно.
— Все жить хотят, — кивнул Чародей. — Мало кто хочет, чтоб и другие живы остались.
До крыльца лазарета шли молча.
Суд, Стеб и Гут, сидевшие на верхней ступеньке, прервали песню, заметив выходивших из-за угла князя с ближниками.
Младший сын вождя балтов дёрнулся было, но отец что-то коротко и неслышно бросил на своём языке, и мальчик замер. Не успокоился, а именно застыл, как перед лицом опасности. Или смерти. Глаза у всех троих были красными после бессонной ночи, а лица — сухими и бледными от мороза.
За спинами их скрипнула дверь и на пороге показался Феодосий. Лицо его было распаренным, а воспалённый взгляд говорил о том, что спать в эту ночь ему тоже не довелось.
— Княже, Гвор в память вернулся! — прерывисто выдохнул он. Рысь и Вар только что на бег не сорвались, но удержались, видя, что Всеслав наоборот замедлил шаг.
— Суд, бери сынов, поднимайтесь, вместе пойдём, — сегодня в голосе Чародея было больше силы. Жизни же пока больше не становилось.
В горнице, освещяемой масляными лампами, на которые маленький Гут смотрел во все глаза, как на небывалое чудо, лежал на широкой лавке северянин-нетопырь.
Перебинтованный так, что живого места было совсем чуть-чуть: глаза, губы, да несколько полосок кожи на правой руке и левой ноге между повязками. Но их под покрывалом видно не было. Воин тянул что-то из кувшина, в который уходила трубка, сделанная из сушёного гусиного горла. Под повязку на правой руке уходила тонкая блестящая трубочка, серебряная, что начиналась у донышка странной формы ушастого горшка, прихваченная муфтой из смолы.
