– Никогда бы не подумал! Росио, этот капитан дворцовой охраны не врет? Ты в самом деле не Валмон?
– В самом деле, но то, что нам с Ли не нравится, должно быть убрано. Желательно тихо.
– Вы перестанете резать уродов в Нохе и займетесь этим в темных переулках?
– Тебе пора в армию, Ми. Оллария действует на твои мозги не лучшим образом.
– Куда мне до вас! Если я что-то понимаю в вине, оно уже отдышалось.
– В вине ты понимаешь. Что-то.
– Вино в самом деле отдышалось, а Ли еще может отказаться.
– Он не откажется…
Он не откажется, не откажется, не откажется… От чего? Вот ты внизу, и вот уже вершина холма, ты как-то поднялся и смотришь, как исчезает за сверкающим белым горбом кавалькада. Будто в Рассвет уходит…
– Хочешь к ним? – Рокэ то ли шутит, то ли серьезен, а кареты уже не видно, только всадники конвоя и пара возков с, как выразился бы Дювье, барахлом. Странно все вышло, вернее, не вышло. Сколько можно снов наяву? Сколько можно не понимать? Сколько можно не помнить?
– Не знаю…
– Даже если хочешь, не пущу.
Ты нужен здесь.
– Вот и хорошо… Знаешь, Мэллит думала, что у меня выйдет с Селиной. Может, и могло… Раньше, теперь уже нет.
– Теперь нет ни у кого. В конце, может, и будет… Должно быть.
– Что, Рокэ?
– Море, в конце должно блеснуть море.
Глава 5
Доннервальд. Акона
1 год К. Вт. 16–17-й день Зимних Волн
1Три дорогих бумажных листа украшали скелеты, четвертый – череп в фас и профиль, на пятом было каллиграфически выведено: «Милая, милая мама, я получил твое чудесное письмо и спешу на него ответить…» Спешил Руппи второй день, результат удручал, а время, отпущенное Бруно «на личную переписку», истекало.
Не сегодня завтра затеявший очередную инспекцию фельдмаршал вернется и стребует отчет по текущим делам и шкатулку с готовыми письмами.
Фельсенбург взлохматил волосы и обвел унылым взглядом разбросанные по столу просьбы и приветы. Мама умоляла своего «дорогого принца поведать даже о самых-самых-самых неважных делах», побыстрее вернуться и нарисовать братику Михаэлю картинку.
Братик Михаэль просил побыстрее вернуться, не огорчать милую мамочку и нарисовать свою замечательную лошадку. Агата с Деборой объясняли, что мамочка дурно спит и почти не кушает, тревожились за ее сердечко, вышивали брату-рыцарю шарфы и звали в Штарквинд, причем не одного, а с самыми благородными из друзей.
