У меня нет отца!"
"Очередной удар по лицу не просто кулаком, а битой, прошитой шипами. Самые близкие люди могут сделать так, что ты подохнешь только от услышанных в свой адрес слов. Получать от собственного ребенка настолько жгучие слова о ненависти любого бы скосили. Он бы хотел, чтобы я сдох. Наверное, в этом и есть величайшая его печаль. Не тот умер. Ну прости, сын.
—Ударь меня сильнее, как тебе хочется, только на самом деле ты понимаешь, что твоя злость на меня не имеет смысла, твою мать все равно не вернуть, а я не причастен к ее гибели, потому что я, блять, от этой гибели ее спасал столько раз, что пальцев на руках и на ногах не хватит пересчитать! Если бы не я, не было бы и тебя! Вот и знай теперь правду, что ты живешь только благодаря мне и тому, то я вовремя явился в больницу и увез ее с аборта! Ненавидь меня за то, что я тебя слишком люблю!
Это вырвалось в последний момент, но заставило время остановиться.
Его течение происходило теперь иначе, как замедленной съемке я ловил реакцию сына.
От удушающего своим уродством шока до панического осознания правды, обличающего уязвимость моего ребенка. Он замер в выставленной стойке. Изваянием.
Как с каждой неожиданной правдой сын прошел и степень отрицания, бросая мне слова о том, что это ложь. Возможно, я бы очень хотел, чтобы это было так, но увы и ах. Правдивее не найти.
На лице сына отсутствовала мимика, оно сейчас представляло собой белое полотно. Вот теперь Рус был готов слушать. Мне можно было бы начать пытаться донести свою мысль.
Сложнее разговора в моей жизни еще не состоялось, вероятно, потому что страшнее вещей я не произносил.
Мы сели за барную стойку.
Больнее всего было говорить о том, что он случайный ребенок, по залету, да. Но это в итоге совсем не значило, что нелюбимый. Нет. Что я, что его мать, любили его отчаянно сильно, как могли и как умели, но всегда он был для нас на первом месте. Будь это не так, то не было бы его сейчас тут таким, каким он вырос. Все гадкие подробности я скрыл, они ребенку ни к чему.
Сколько бы лет ему ни было он все равно будет сыном своих матери и отца, и они обязаны быть для него нерушимыми статутами, удерживающими в бурном потоке жизни. Я не мог допустить ни единой возможности, где Рус смог бы возненавидеть мать. В этом мы с Азизой всегда работали сообща. Она покрывала меня, я — ее сейчас, ведь нет ничего важнее ощущения любви матери. Я не смел бы запятнать ее честь, даже раскрывая нашу личную жизнь.
