– Ты совсем не боишься, что тебя поймают?
– А ты боишься?
Первый раз за весь разговор она переводит на меня взгляд изумрудных глаз, и я хочу кинуться к ней навстречу, точно завороженный какой-то ведьмой мальчишка, расцеловать эту невероятную девушку и заставить ее сровнять этот проклятый дом с землей, ведь из-за него я могу потерять ту, кто стала смыслом моей жизни уже очень давно.
Я медленно подхожу к Еве, но не могу произнести ни слова, осторожно стираю большим пальцем голубую краску с ее щеки.
– Боюсь… – выговариваю я, поглаживая нежный подбородок.
– Ужасно боюсь.
Мой взгляд прикован к ее губам.
– Почему? – Она заглядывает в глаза. – Ты скрываешь меня от следствия, рискуя карьерой и собственной свободой. Ради чего? Что ты от меня хочешь? Зачем помогаешь? Я монстр. Я убийца. Я и тебе шею сверну, если пожелаю, но тебя это не волнует.
Я провожу мизинцем по ее скуле. Ева удерживает мой взгляд, и я хочу поцеловать ее, но останавливаю себя, любуясь зелеными радужками, которые с первой встречи схватили меня за душу и проникли глубоко внутрь, запечатавшись в сердце.
Навсегда.
Ее дыхание обдувает нижнюю часть моего лица.
– Я не считаю тебя монстром. Ты становишься другой, когда тебе больно, как и все мы, но настоящая ты – здесь, сейчас, передо мной.
– Это не одно и то же.
– Они сломали тебя, заставили вновь и вновь проживать события прошлого, создали из твоей боли темную сущность, которая стала куклой в дурных руках, но никто не убьет в твоей душе настоящую Еву. Ты сможешь избавиться от своего проклятия.
Я это знаю.
– И чем же я заслужила твое доверие? Чем заслужила это безумное покровительство? Я не понимаю. Ты столько лет искал меня, чтобы посадить, столько усилий приложил… и теперь хочешь помочь?
– Я искал «Затмение»… и тебя, да, но не для того, чтобы посадить. Я верил, что ты жива.
– Что? – Она издает истеричный смешок. – Почему? Тебя так впечатлила история о моем самоубийстве? Ты настолько гениален, что сразу понял, что суицид был фальшивым? Что ж, тогда браво, Виктор.
Мне хочется рассказать, что я лишь надеялся на фарс с самоубийством, это бы дало освобождение, которого я жаждал много лет.
Но я не решаюсь.
Должен.
И не могу.
Освобождения я не получил.
Пусть Ева не мертва, но ее жизнь сломана. В этом есть моя огромная вина, которую никогда не искупить.
Я беру в ладони лицо Евы и поглаживаю ее скулы. Мои руки дрожат, и на несколько секунд я закрываю глаза, чтобы сохранить самообладание.
