Если надышишься, то получишь целый букет прекрасных симптомов: рвота, тошнота, головокружение.
– Да поняла я. На нем еще толком трупных пятен нет, но запах…
Виктор чешет нос.
– Есть, под одеждой. Да и первые запахи возникают из-за вытекающих из тела жидкостей: моча, остатки непереваренной пищи, кровь…
– Виктор.
– Интересная штука. Когда человек умирает, организм начинает себя переваривать изнутри и…
– Виктор! Давай о деле, а?
Я надеваю его дурацкий респиратор, хотя сам Шестирко продолжает сидеть рядом с трупом.
– Ах да, – отвлекается он, – в общем, вряд ли жертвам самим приходит в голову выколоть себе глаза. Кто-то внушает им это сделать. Я уверен. Все убийства однотипны.
– Гипноз?
– Не думаю.
– Это что надо сказать человеку, чтобы он нож себе в лицо воткнул?
– Ты недооцениваешь силу человеческих комплексов, солнце, – пожимает плечами Виктор. – А может, это какая-то акция протеста, не знаю, массовая истерия.
За окном становится совсем темно, свет фонаря дрожит, и в его движениях всплывают и исчезают могильные плиты.
На секунду мне кажется, что собственное отражение в зеркале искажается. На меня смотрит некая злобная версия. Она скалится кровавой улыбкой, плавая между алых цифр.
Я встряхиваюсь и спрашиваю:
– Возможно, это что-то в духе секты «Храм народов»? Они все совершили массовое самоубийство, а их было около тысячи человек."
"– Сейчас меня волнует другое. – Шестирко сужает янтарные глаза и пропускает между пальцев свою русую челку, как всегда бывает, когда ему не нравятся собственные догадки.
– Почему криминалист не сказал о подозрении на суицид? Он должен был заметить такие детали.
Виктор, не поднимаясь с пола, подносит к уху телефон и кому-то звонит.
– Сла-а-авик, зайка ты моя проспиртованная, как оно?
Я слышу, что Славик на линии громко чертыхается в ответ.
– Ладно, ладно тебе, – смеется Виктор, – скажи мне лучше вот что… Убийства Кровавого Фантома. У нас тут новый труп, знаешь ли. Ну да, да, ты в курсе, ага. А ты в курсе, что окончательно пропил мозги? – Снова чертыханья в трубку.
Виктор резко садится, сдавливая телефон в руке. – Да потому что, придурок, это самоубийства! Как ты мог не заметить?
Шестирко начинает повышать голос. Когда он злится, его голос становится поистине диктаторским и люди вокруг разбегаются по углам, однако неожиданно Виктор замолкает. Словно слова застряли у него в горле. Он молча слушает эксперта, после чего тихо выговаривает:
– Я понял.
И отключает звонок.
– В чем дело? – волнуюсь я.
