Мне казалось, что если вернуться в ванную и пройти сквозь зеркало, я выйду оттуда другой девушкой, шестнадцатилетней. Она сможет с этим справиться. Она не будет бояться, как боюсь я. Ей не будет больно, как сейчас больно мне. Она сделана из камня, а не из слабой плоти. Я еще не поняла, что эта слабость – несколько лет жизни, в которой была дозволена слабость, – и спасла меня.
Я смотрела на лезвие. Отец начал свою проповедь, останавливаясь, чтобы мама могла подтвердить его слова. Я слышала голоса, и свой тоже.
Голоса сливались в дивную гармонию в старинном зале. Я слышала смех, плеск вина, разливаемого по бокалам, позвякивание ножей о фарфор. Я не слышала, что говорил отец, но точно помню, словно это происходит прямо сейчас, как перенеслась за океан и вернулась в тот вечер, когда вместе с друзьями пела в камерном хоре. «Наверное, я сплю, – думала я. – Слишком много вина. Слишком много рождественской индейки».
Решив, что сплю, я сделала то, что делают во сне: попыталась понять и использовать правила этой странной реальности.
Я спорила со странными тенями, представлявшими мою семью, а когда доводы кончились, я солгала. Притворщики исказили реальность. Теперь была моя очередь. Я сказала Шону, что ничего не говорила отцу. Я твердила: «Не знаю, откуда отец это взял. Отец, наверное, неправильно расслышал». Я надеялась, что отрицание просто рассеет эти тени. Через час, когда мы четверо сидели на диванах, я наконец смирилась с их физическим присутствием. Они были здесь, и я тоже.
Кровь на моих руках засохла. Нож лежал на ковре, о нем забыли все, кроме меня. Я старалась не смотреть на него. Чья это кровь? Я смотрела на брата. Себя он не порезал.
Отец начал новую проповедь, и на этот раз я уже очнулась и слышала его. Он твердил, что маленьких девочек надо учить, как вести себя в обществе мужчин, что они не должны казаться доступными. Он замечал недостойное поведение дочерей моей сестры, старшей из которых было шесть лет. Шон был спокоен. Он совершенно спокойно слушал отца.
Более того, он чувствовал себя защищенным и оправданным. Когда отец замолчал, он сказал мне:
– Не знаю, что ты наговорила отцу, но по твоему виду понимаю, что обидел тебя. Прости.
Мы обнялись и рассмеялись, как всегда после ссоры. Я улыбнулась ему, как всегда делала она. Но ее здесь не было, и улыбка вышла фальшивой.
Я ушла к себе, закрыла дверь и тихо задвинула засов. Позвонила Дрю. Я была близка к панике, но в конце концов он понял.
