И все это начинало казаться правдой, а не тем, что я сказала, чтобы избавиться от боли. И вот я опять была здесь, с тем же самым зеркалом. То же лицо, отраженное в трех зеркалах.
Но не то же. Это лицо было старше, под ним я видела мягкий кашемировый свитер. Но доктор Керри был прав: не одежда делает это лицо, эту женщину другой. Это что-то в ее глазах – надежда, или вера, или убеждение. Эта женщина знает, что жизнь можно изменить. У меня не было слов, чтобы описать то, что я видела, но полагаю, это было нечто вроде настоящей веры.
Я немного успокоилась и вышла из ванной, осторожно неся это спокойствие, словно на моей голове стояла хрупкая фарфоровая тарелка. Я медленно прошла по коридору, делая мелкие, ровные шаги.
Войдя в Часовню, я сказала:
– Я иду спать. Мы поговорим об этом завтра.
Отец сидел за столом, держа в левой руке телефонную трубку.
– Мы поговорим об этом сейчас. Я рассказал Шону о твоих словах. Он сейчас придет.
Мне захотелось сбежать. Успею ли я добраться до машины, прежде чем придет Шон? Где ключи? Мне нужен мой ноутбук, там вся моя работа.
«Брось все!» – сказала девочка из зеркала.
Отец велел мне сесть, и я подчинилась. Не знаю, как долго я ждала, парализованная нерешительностью. Я все еще думала о бегстве, когда французские двери распахнулись и вошел Шон. Огромная комната неожиданно показалась мне крохотной. Я смотрела на свои руки, не в силах поднять глаза."
"Так я рассталась с иллюзией, которую бережно лелеяла весь прошлый год. Фальшивое прошлое, фальшивое будущее – больше ничего нет.
Я услышала шаги. Шон пересек комнату и сел рядом со мной на диван. Он дожидался, когда я посмотрю на него. Я не смотрела. Тогда он потянулся и взял мою руку. Осторожно, словно бутон розы, он раскрыл мои пальцы и что-то вложил в них. Я почувствовала холод лезвия, прежде чем увидела его. Я почувствовала кровь, прежде чем увидела красный ручеек на ладони.
Нож был маленьким, пять-шесть дюймов, и очень тонким. Лезвие было покрыто кровью. Я сложила большой и указательный пальцы и поднесла к носу.
Металлический запах. Это кровь. Не моя – он просто отдал мне нож. Но чья?
– Если у тебя остался хоть какой-то ум, Сладшая местра, – сказал Шон, – ты воспользуешься им. Потому что зарезаться для тебя будет лучше, чем то, что я сделаю с тобой сам.
– Это нежелательно! – произнесла мама.
Я посмотрела на маму, потом на Шона. Наверное, они приняли меня за сумасшедшую: я словно не осознавала происходящего и не могла отреагировать на него.
