Но потом вспомнила страх на его лице, тяжелое, прерывистое дыхание и поняла, что он действительно верил, что нам грозит опасность. Я стала искать объяснений, и в моей памяти всплыли странные слова, услышанные всего несколько минут назад: паранойя, мания величия и преследования. И тогда все обрело смысл – и история на странице, и история, знакомая мне с детства. Отец, наверное, прочел о Руби-Ридж или увидел сюжет в новостях. А затем в его больном разуме этот сюжет перестал быть историей другого человека и стал его собственной.
Если правительство пришло за Рэнди Уивером, оно может прийти и за Джином Вестовером, который годами сражается против иллюминатов. Не желая читать о подвигах других людей, отец сковал себе каску и вскочил в седло.
Я стала читать все, что только могла найти о биполярном расстройстве. Нам нужно было написать реферат по психологии, и я выбрала эту тему, а потом использовала это как повод, чтобы поговорить со всеми нейробиологами и когнитивными психологами университета. Я описывала симптомы отца, рассказывая о другом человеке, вымышленном дяде.
Некоторые симптомы вписывались идеально, другие нет. Профессора говорили мне, что каждый случай уникален.
– То, что вы описываете, больше похоже на шизофрению, – сказал один из них. – Ваш дядя когда-нибудь лечился?
– Нет, – ответила я. – Он считает врачей агентами правительственного заговора.
– Это осложняет ситуацию.
С прямолинейностью бульдозера я написала реферат о влиянии биполярного расстройства родителей на детей. Статья получилась жестокой и обвинительной.
Я писала, что дети таких родителей подвергаются двойному риску. Во-первых, они генетически предрасположены к подобному психическому заболеванию, и, во‑вторых, живут в ситуации стресса, поскольку родители не могут правильно исполнять свои обязанности по отношению к детям.
Я узнала о нейротрансмиттерах и их влиянии на химию мозга. Я поняла, что болезнь – это не выбор человека. Это знание могло бы внушить мне сочувствие к отцу, но я испытывала только гнев.
Это мы заплатили за все. Мама. Люк. Шон. Мы получали синяки и порезы, мы теряли сознание, наши ноги горели, наши головы были пробиты. Мы жили в состоянии тревоги, постоянного террора. Наш мозг захлестывал кортизол, потому что мы знали: такое может случиться в любую минуту. Отец всегда ставил веру превыше безопасности. Он считал правым только себя и верил только себе – после первой аварии, после второй, после моей травмы, после пожара, после падения Шона с палеты.
