– Сволочь… Ну вас всех к такой матери! Я даю показания. Расскажу как есть, никого не пожалею. Брата убили, теперь ответите! Я-то поверил! А вы!
С Ефимом началась истерика. Он бился головой об стену и рвал на себе волосы. Пришлось отпаивать его водой. Успокоившись, Цыферов заявил:
– Хочу показать место, где закопали Ваську Питенбрюха! Это там, в холерном ряду.
– Эх! Тогда и я сознаюсь! – не выдержал Халдеев. – Пишите, ваше высокоблагородие! Все как на исповеди…
И Серега с Ефимом дали полные признательные показания.
Они наговорили Снулому на бессрочную каторгу, а себе – на первый разряд[49]. К вечеру по их наводке раскопали труп барыги, и на Агейчеве теперь числилось пять убийств. Можно было начинать с ним работать.
Подручные Снулого содержались во внутренней тюрьме Департамента полиции. Маза пришлось положить в госпиталь Дома предварительного заключения. Надзор там слабый, но это никого не беспокоило. На одной ноге далеко не убежишь! Во время схватки в сторожке Лыков расколол ему пополам надколенник. Снулому закрепили ногу в гипсовой лангете и велели месяц не шевелиться.
Алексей зашел в палату. Агейчев лежал, как всегда, с сонным видом. При появлении сыщика глаза его не подобрели.
– На, читай! – сыщик швырнул мазу на грудь кипу исписанных листов. Тот начал смотреть, но скоро отложил бумаги. И так все ясно.
– Погонянка[50] тебе светит, Спиридон. Пожизненная!
– И в аду обживешься, так и ничего, – философски сказал арестант. – Заслужил – отвечу.
– А не хочешь компанию завести? Скучно одному в каторге!
– Компанию? Из этих, что ли? – Снулый харкнул на идеально выскобленный пол.
– Не люди, а вши! Обгадили меня, думают, это им поможет…
– Я говорю о твоем заказчике, об Арабаджеве.
– Не знаю я никакого Арабаджева!
– Брось, Спиридон. Для чего ты его выгораживаешь? Думаешь, он тебе туда деньги будет высылать? Василий Мансурович сам гол как сокол!
– Говорю же: я такого не знаю. Чего его спасать? Знал – сказал бы. Я имел дело с посредником.
– Назови посредника!
– Полячок один, по фамилии Янович-Яновский.
– Где его найти?
– В Седьмой Рождественской улице, номер дома не помню. Там внизу кухмистерская.
– Расскажи мне о поляке.
– Ну, он пришел к Питенбрюху, сказал: надо сложить одного. Дерьмовый такой. Живут вдвоем с лакеем, больше на квартире никого нет. Лакей дурак, через него можно подобраться. Тут они стали спорить о деньгах.
– Не сошлись, что ли?
– Сначала не сошлись. Мой прейскурант – пять тысяч, а заказчик давал только три с половиной.
