Уложив приятные переживания, связанные с приездом отца, я, наконец, пересказываю Саульскому этот инцидент. Он слушает меня с каменным лицом, вообще не выказывая никаких эмоций относительно произошедшего, и мой энергетический запал быстро идет на убыль. Вероятно, Чарли сам успел все рассказать, и Роме просто неинтересно то, о чем я говорю.
— Макару следует лучше выполнять свою работу.
— Дело не в этом…
— Не волнуйся, Юля. Если нужно будет, отдам тебе еще Костю.
— Какого еще Костю? Не хочу я никого! Только к Чарли привыкла…
Он протяжно вздыхает и проводит ладонью по лицу.
— Ты, как обычно, меня не слышишь, Юля."
"— Нет, это ты меня не слышишь, Рома!
— Будем спорить? — машинально прослеживаю за тем, как он поднимается с кровати и перемещается по комнате.
Я, может, и хотела бы… Но он берет и выключает свет! Меня этот саульский способ гасить конфликт бесит неимоверно. Словно я собака Павлова, которая на рефлексе должна лечь спать.
— Я не собиралась еще ложиться… — мой голос обрывается, когда я чувствую, как он подхватывает меня с пола на руки и несет к кровати.
Сглатываю и пытаюсь отстаивать свои права: — Ты не можешь все решать за меня. Я не кукла.
— Я не говорил, что ты кукла, Юля. Уже поздно. Я устал. Ты тоже.
Кому-то из нас везет, это тот редкий случай, когда его спокойный голос меня утихомиривает, а не раззадоривает. В конце концов, у меня нет никакого желания ругаться. Теперь в борьбе за свою эмансипацию я стараюсь действовать умнее.
— Ты меня расстраиваешь.
Матрас прогибается, и я скатываюсь ближе к середине.
Напрягаюсь, ожидая, что Саульский, как всегда, проигнорирует мою обиду и начнет приставать. Но ничего подобного не следует.
— У тебя нет причин расстраиваться. Спи, Юля. Завтра рано вставать.
Уснуть долго не получается. Сначала я намеренно забиваю сознание, взявшись перебирать все пункты, которые запланировала на новый день. Дел слишком много. Кажется, двадцати четырех часов не хватит. Если бы не зачеты по политологии и социологии, прогуляла бы универ в пользу последних приготовлений в родительском доме.
Все решаемо, конечно, но умышленно создавать себе проблемы не хочется.
Но момент помутнения рассудка, конечно, неизбежен. На границе сна и бодрствования сознание единолично заполняет Саульский. Мозги в кучу сбиваются, словно пригоревшая каша. Не первую ночь, после вырвавшегося у меня признания, решаю одну и ту же задачу: он не слышал — 5 %, он делает вид, что не слышал — 45 %, ему все равно — 50 %.
