— Все и без того дрожат. Большой и страшный серый волк…
— Юля, в дом пошла! Сейчас!
Я на миг застываю.
— Хорошо, — спокойно обнимаю Саульского, легкомысленно игнорируя, как его взгляд обращается в злой настороженный прищур. — Накажешь кого-нибудь, год с тобой разговаривать не буду, — говорю, касаясь губами уха, чтобы слышно только ему было.
Подбирая подол платья, машу Ритке и с выдержанным достоинством вхожу в дом.
— Устроили здесь! Хор мальчиков-зайчиков, сука! Цирк Шапито!
Наблюдаю с балкона. Никто из парней не пытается возражать или как-то оправдываться.
Стоят, свесив головы, пока Саульский, загнув еще парочку матов, не отпускает.
Не в силах сдержать горячего ликования, тихо крадусь вглубь комнаты. И с некоторым замиранием в сердце жду, пока он поднимется.
Входит мой Саульский злой, как черт и… с цветами.
— Ты знал? Кто сказал? — принимаю увесистый букет, который он бесцеремонно пихает мне в руки.
А мне безразлично, с какими эмоциями! Пусть злится, сколько ему угодно. Я все равно счастлива.
— Я о тебе все знаю, Юля, — выдыхает как-то устало.
— Это приятно. Спасибо!
Скрываясь в ванной, занимаюсь цветами, в надежде, что ему хватит этого времени, чтобы остыть.
Однако он входит буквально спустя пару минут и начинает раздеваться.
— Ну, что ты злишься? Я ведь послушалась. Никуда не ходила. Ну, повеселились немножко… Подумаешь… Что такого? Никто ведь не пострадал.
— На что это похоже, Юля?
— На день рождения?
— На день рождения, — передергивает в сердцах. — Если бы не он, уже бы схватила ремня.
Скептически поджимаю губы. Оставив цветы, отхожу чуть дальше. Стоя вполоборота, наблюдаю. Когда Саульский скидывает боксеры и уже готовится шагнуть в душевую, тихо, почти нараспев, зачем-то выдаю:
— Ничего ты мне не сделаешь.
— Юля, — звучит предупреждающе.
Но я то ли совсем страх потеряла, то ли умышленно нарываюсь.
— Тебе потереть спину?
— С чего это вдруг?
— Может, услышу еще какое-нибудь банальное и скучное «поздравляю».
— Услышишь, — кивает, чтобы входила.
Я быстро раздеваюсь.
Ткань ставшего вдруг колючим платья шуршит и перебивает все звуки, но мое сердце все равно лидирует.
— И что это за танцы были? — спрашивает Рома, когда я намыливаю ему грудь.
— А-а-а, — протягиваю как можно беспечнее. — Макарена.
— Макарена, блядь, — все еще делает вид, что злится. Угу, а я подыгрываю, изображая покорное раскаяние. — От своих такого позорища не ожидал.
— Зря ты, — не могу сдержать смех. — Весело было.
— Весело ей…
— А что?
— Ничего.
