Знала, что я для него — все на свете. Он для меня — тоже.
— Ты — волшебник, папочка.
— Да. А откуда ты узнала?
— С тобой я улыбаюсь, даже если мне грустно.
— Грустить нельзя, принцесса.
— Я не буду. Мне не нравится грустить. Лучше улыбаться.
— Вот это правильно!
Наверное, именно он научил меня из самой паршивой ситуации извлекать лучшее и забывать плохое.
— Юля, тебе нравится этот парень? — взгляд папы становится внимательным и настороженным.
— Который? — облизнув мороженное, не к месту вздыхаю.
— Который только что с нами здоровался.
— А, этот… — отыскав одноклассника взглядом, фыркаю. — Что ты, папочка! Он блаженный чистоплюй!
— Надо же! А с виду и не скажешь.
— Ты его в школе не видел… Смешной такой! И вообще, люблю я только тебя, папочка!
Это оставалось неизменным, пока он не выдал меня замуж. В какой-то момент я решила, что снова контролирую свою жизнь. Не стоило, конечно, очаровываться. Ничего мне неподвластно. Сейчас даже сердце. Я вновь, будто ребенок, который потерялся в торговом центре — напугана до ужаса, но из-за растерянности создаю видимость, что помощь взрослых мне не нужна.
Опухоль не удалось удалить полностью. Слишком большой участок был поражен, если вырезать все, человек нежизнеспособен. После срочной госпитализации папы Тоня сказала мне, так бывает, что дооперационные исследования не дают четкой картины для хирургов. Анализы показали немногим лучшую комбинацию. Когда рана зажила, попробовали еще курс химиотерапии, но быстро стало понятно, что она уже не дает нужного результата.
Папа пожалел, что полетел в Израиль и потратил время, которое мы могли провести вместе на лечение. Я не знала, что ему ответить. Я просто не знала, что сказать. Впервые у меня не было для него слов.
— Я лишь надеюсь, что не ошибся, когда сосватал тебя за Саульского. Не обижает?
— Нет, — выдыхаю едва слышно. Сдерживая слезы, для наглядности несколько раз машу головой. — Не обижает.
— Ты говорила, у вас все хорошо… Я очень хочу, чтобы ты была счастлива.
— Я счастлива, папочка. Честное слово. Сейчас не вру. Я… Я люблю его.
На этих словах папа смеется. Долго и как-то приглушенно. Должно быть, это причиняет ему дискомфорт и боль. Прижимая ладонь к губам, смахиваю брызнувшие из глаз слезы и тоже сдавленно хихикаю.
— Дождался… Дождался… Дождался… — невесомо повторяет папа. — Влюбилась моя принцесса…
А я сжимаю его ладонь обеими руками и прикладываюсь к ней щекой.
Сейчас я сгораю. Истекаю, будто свеча.
