— А у тебя, кстати, Русь большая?
— За десять ден верхом не обскачешь, — гордо сказал царь Гордон.
— Ну тогда можно сказать, что Рамодановск за рубежом."
"— То ест иностранный поттанный, — опять не удержался от реплики Шварцкопф.
— Федот, гони его в шею, — не выдержал наконец Гордон.
Протестующего немца выволокли из пыточной.
— Я ест протестоват! Я буту жаловатса!
Как только его крики затихли вдали, царь продолжил допрос:
— Итак, ты из города Рамодановска, который находится за рубежом, но почему-то на Руси, то есть в моем государстве.
И как же получилось, что я такого города не знаю, не объяснишь?
— Я ж говорю, Русь большая. Может, ты какой городишко и проглядел.
— Деревеньку мелкую еще могу проглядеть, но город… И много в этом городе жителей?
— Согласно последней переписи населения полтора миллиона.
— Издеваешься? — разозлился Гордон, — Да во всем моем государстве столько народу не наберется. Малюта, тебе сегодня повезло. Готовь испанские сапоги.
— Слушай, царь, — поморщился Виталий, — не помогут тут ни сапоги, ни дыба, ни каленое железо. Ничего не поможет.
— Это еще почему?
— Потому что, как бы складно я ни врал, ты все равно не поверишь, а если правду расскажу, и подавно. Я и сейчас вишу тут на цепях и не могу понять, во сне я или наяву? Такого со мной еще никогда не было. Рассказать кому — бред! Никто не поверит. Не, все равно ничего не получится.
Гордон взял видеокамеру, задумчиво повертел ее в руках.
— А ты попробуй, — предложил он, — может, и получится.
Эй, табуретку сюда!
Палач тут же поставил перед державным табуретку с дыркой посередине. Царь заглянул в отверстие, увидел торчащий оттуда кол и кротко дал палачу в ухо.
— Идиот! Табуретку для меня, а не для узника!
Стрельцы поспешили подсунуть под седалище царю-батюшке кресло, он примостился на нем напротив Виталия и приготовился слушать.
Терять юноше все равно было нечего, и он начал рассказывать. Все без утайки. Все, что произошло с ним за эти сумасшедшие дни.
И что интересно, Виталий видел по глазам державного, что он ему верит. А как только юноша дошел в своем рассказе до Вани Лешего, Гордон тут же приказал всем стрельцам, кроме сотника, покинуть камеру. Писарь едва успевал строчить, конспектируя исповедь корреспондента. Из-под гусиного пера во все стороны летели чернильные брызги.
— Да, забавную историю ты мне рассказал, Лексеич. Не все, правда, понял.
