Нам не помешает отдохнуть друг от друга… Хотя кого я обманываю? Роберт меня не любит. Возможно, он испытает легкое сожаление, увидев пустую квартиру, но быстро утешится. Окунется в любимую работу или объятия Киры… Тогда я и вернусь…
Цепляю на лицо маску искреннего спокойствия и поднимаюсь в квартиру. Можно все рассказать Гаяне Ивановне, попросить ее совета, поплакаться… Она ведь простила сына и, скрепя сердце, приняла меня. Так почему же не открыться свекрови?
– Вот, Зоя! Забирай своего спиногрыза, а мы пошли! – огорошивает она меня с порога.
– А… Что-то случилось? – сглатываю я, поднимая взгляд на уставшего дядю Колю.
– Он все жилы из нас вытянул. Робчик не был таким шустрым. Я буду отдыхать от этого маленького террориста неделю! Мишутка разбил две тарелки, рассыпал муку, разгромил комнату. Не понимаю, как ты с ним справляешься? Если вы надумаете рожать второго, нам об этом не сообщайте.
Видимо, мы с Колей старые для маленьких детей. Ох, Коля, подержи мою сумку. Аж сердце разболелось… Ох… Ах… Мы… Мы едва справились, – скулит тетя Гаяна. – Я даже не смогла его уложить. Он ни разу не сел, Зой. Мишу надо показать детскому неврологу и психиатру.
Она закатывает глаза и глубоко вздыхает. А Мишутка улыбается во все восемь зубов. Весело ему бабушку с дедушкой мучить…
– До свидания.
Спасибо за помощь.
Вот тебе, Зоя и ответ… Видит бог, я хотела признаться ей…
Бросаю в рюкзак вещи, кладу на стол заявление о разводе и покидаю квартиру мужа. Поедем с Мишенькой в Анапу. Я поживу там пару дней в старой маминой квартире, а потом… Возможно, отойду? Переменю решение и вернусь домой? Я не могу бросить бабулю и маму, сгоревший ларек, старую дурацкую работу… Тебя здесь, Зойка, держит уйма вещей, нужных и не очень…
– Не плачь, Мишутка.
Ты у меня хороший шустрый малыш, вот и все… А кому не нравится, пусть сами… к психиатру на прием идут, да?
Бросают взгляд на часы. Если бы Роберт хотел, уже примчался сюда и попытался меня остановить… Но его нет… Значит, надо ехать. Я напрасно жду его во дворе дома. Хожу вокруг разгоряченной солнцем машины и прогоняю дурацкие, романтические мысли о нашем примирении.
