— Да, — перебил его Август живо, — это все благодаря панне Соболевской, которая с самого начала была случайно замешана в этом деле и только недавно обо всем догадалась.
— Гм, панна Соболевская, — молвил задумчиво пан Кондрат, принимаясь зачем-то гладить бороду. — Я надеюсь, ее здоровье…
— О, с ней все будет хорошо; стрела, на ее счастье, вошла неглубоко.
— А эти рыцари? — понизив голос, спросил пан Кондрат. — Вы можете поручиться, что они не наделают тут дел?
— Нет; они приехали за своим товарищем и, как только он оправится, увезут его с собой.
Я не намерен им в этом препятствовать.
— Ах, товарищем, гм, да, — подхватил пан Кондрат. Надо сказать, что во время Грюнвальдской битвы кто-то из крестоносцев так хватил его по голове, что пан Кондрат едва разума не лишился, и с той поры один вид одежды крестоносцев внушал ему беспокойство.
Впрочем, присутствие Филибера де Ланже кого угодно вывело бы из равновесия. Во-первых, он приехал без охранной грамоты туда, куда его определенно не звали, во-вторых, вломился во время грозы со своим отрядом в замок, в чем ему помог не кто иной, как Киприан из Кельна, переодетый монахом-францисканцем.
Действия эти, взятые вместе и по отдельности, тянули на настоящее объявление войны, хотя славный анжуец никого не убил, ничего не разграбил и знай себе ругался на чудовищной смеси немецкого и родного анжуйского диалекта, проклиная какого-то великого комтура, негодяя из негодяев, какие-то ливонские болота, куда его послал оный негодяй ком-тур, после чего следовал душераздирающий рассказ о том, как он, Филибер из знаменитого рода де Ланже, всех перехитрил и, уже на подходе к Риге сообразив, что в его отсутствие что-то затевается, нарушил приказ и вернулся со своими людьми обратно.
Он готов был перевернуть вверх дном небо и землю, если с его лучшим другом Боэмундом что-то случилось, и еще раз перевернуть их, если хоть волос упал с головы какого-то Мишеля, о котором никто, кроме него, в замке отродясь не слыхивал.
Вежливость и элементарные правила приличия были совершенно ему чужды, что следует хотя бы из того, что, завидев Мадленку и своего приятеля ранеными, он приволок им врача и исповедника, причем врача (полуодетого, точнее, полураздетого) тащил за загривок левой рукой, а исповедника, коим, на свою беду, оказался многострадальный ксендз Домбровский, едва не потерявший сознание от страха, волок в правой.
