Было бы ей легче, если бы он солгал? Или, наоборот, тяжелее? Ей хотелось плакать, но она с какой-то поразительной, нездоровой ясностью поняла, что слезы ей не помогут. Ни ей, ни тому, кого она любит. Все очень просто. Он обречен, и он умрет, — но умрет не от болезни, от которой люди становятся не похожи на себя самих, а той смертью, которую избрал себе добровольно. Она ничего не сможет изменить. Да, он пожертвовал жизнью ради нее, но не потому, что дорожил ею, Мадленкой Соболевской, а потому, что она — на мгновение только — оказалась пособницей, сообщницей смерти, к которой он так стремился.
При одной мысли об этом у бедной Мадленки перевернулось сердце. Ведь сама она любила его больше жизни. Она представила его себе холодным и мертвым, как Михала, и это было так страшно, что Мадленка испугалась, как бы ей не потерять рассудок. Но ведь он сказал, что эмоции только затемняют разум. Надо быть разумной, да, да, и тогда бог укажет ей выход.
Ты уходишь? — спросила она Киприана, и он поразился тому, как легко и непринужденно она произнесла эти слова.
— Нет, — сказал он. — Я останусь здесь до конца. Мадленка кивнула. Это было разумно, и она одобряла его.
— Что бы ни произошло, я тебя не выдам, — сказала она.
— Я знаю, — спокойно ответил хронист.
Кинув на него последний взгляд, Мадленка вышла на грязную улицу. Розовый в пятнах поросенок бросился ей в ноги, радостно похрюкивая. Она оттолкнула его ногой и поспешила в замок, где родители и сестры беспокоились, не найдя ее после поединка. Встречные шляхтичи провожали ее взорами, полными любопытства, и оборачивались ей вслед, но Мадленка шла с высоко поднятой головой, не отвечая ни на чьи поклоны и приветствия.
Отец бросился ей навстречу.
— Мадленка! Слава богу, все кончилось.
Она так не считала, но тем не менее они обнялись. Пан Соболевский предложил, не мешкая, отправиться в Каменки, пока путь свободен. Госпожа Анна поддержала его. Ответ дочери поразил их обоих:
— Вы отправляйтесь, а я остаюсь.
Пан Соболевский, опомнившись, открыл рот, чтобы привести Мадленку в чувство и напомнить, что он как-никак глава семьи, в которой должны считаться с его мнением, но жена, как всегда, его опередила.
— Что это тебе вздумалось? — с возмущением спросила она. — Мы немедленно уезжаем!
— Вы, но не я.
Госпожа Анна оторопела. Ей никогда не выказывали такого непочтения. Пан Соболевский начал нервно дергать ус: по опыту он знал, что жена вот-вот взорвется и тогда не миновать бури. Но госпожа Анна ничего не сказала.
