Перерядившись в одежды нищего, Боэмунд измазался грязью, но изменить цвет волос было не в его силах. Сердце у Мадленки упало.
— Нет, это не литвин, — продолжал Август, ожесточаясь, — литвины не бывают такие светлые. А плечи? Ты погляди на его плечи! Черт возьми, — закричал он, — да это крестоносец! Это человек, привыкший носить доспехи! Никакой он не литвин! А ну, вставай! — Он ударил Боэмунда по лицу. — Вставай и веди себя, как подобает воину!
— Август! — крикнул Доминик.
— Господне брюхо, — пробурчал литовский лучник, — ну, ежели крестоносец умеет так ловко говорить по-нашенски, то я, наверное, сам Папа Римский.
— Август, — резко сказал Доминик, — всему есть мера. Я не позволю в моем присутствии истязать убогого.
— Да никакой он не убогий, — отозвался Август, -от убогого на нем только одежа. Северин! Вели ему показать свои язвы, коли он и впрямь прокаженный. А коли нет, пусть пеняет на себя!
Август с лязгом извлек из ножен меч. Мадленка отступила назад, моля господа о чуде. Она совершенно растерялась.
«Если Август дотронется до него хоть пальцем, — думала она, — я убью его». Северин перевел нищему просьбу господина.
Боэмунд, не говоря ни слова, поднялся. Мадленка стиснула покрепче рукоять кинжала. Поморщившись, крестоносец снял ветхую пародию на плащ, под которой обнаружилось грязное рубище, запахнутое наподобие халата и перетянутое поясом. Мадленка изумлялась все больше и больше.
Наверное, он сейчас выхватит спрятанный где-то клинок и бросится на врагов, — и она поспешно отступила в сторону, чтобы не загораживать ему путь к двери.
Но Боэмунд не сделал ничего подобного. Он спустил рубище с правого плеча, и взорам присутствующих открылась цепочка красноватых бугров, проступившая на гладкой белой коже. Пятна спускались с плеча на грудь и захватили часть правой руки, некоторые уже превратились в язвы и гноились, кровоточа. — Езус, Мария! — ахнула Мадленка.
«Ты ничего не знаешь обо мне», — сказал ей синеглазый. Теперь она узнала все. Так вот почему он так стремился умереть, вот почему так ненавидел прокаженных — потому что он сам был одним из них, хоть и скрывал это; и смерть, единственно подобающая рыцарю, смерть на поле боя, «сторонилась его», по меткому выражению Лягушонка, ибо ему был уготован иной конец.
Гниение заживо, — вот какова была участь человека, не обделенного ни молодостью, ни исключительной красотой, ни храбростью, ни богатством. Но все богатства мира были бессильны против этой болезни.
