И ее, Мадленку, он готов был убить за то только, что она в запальчивости однажды пожелала ему умереть от проказы. Жалость, тоска и ужас охватили ее.
Боэмунд метнул на говорившую взгляд, полный презрения, привел одежду в порядок.; набросил свой плащ и сел, сгорбившись, как человек, раздавленный невыносимым горем.
— Это прокаженный, Август, — резко сказал Доминик. — Убери свой меч, он здесь не нужен."
"Мадленка готова была разрыдаться. Она упорно смотрела на рыцаря, но он так же упорно не подымал глаз. На душе у него, должно быть, было очень скверно.
Август покраснел и выглядел, как шалун, не в меру увлекшийся захватывающей игрой и наказанный за это. Он поморщился, но меч все же убрал.
— Ничего страшного, — сказал князь Доминик. -Ты оказался не прав, только и всего; но теперь мы знаем, что наша стража бдительна, а это все-таки хорошо. Уберите его отсюда.
Северин по-литовски объяснил Боэмунду, что тот может идти. Август, помедлив, достал золотую монету и вложил больному в руку, стараясь при этом не коснуться его пальцев.
Прокаженный рыцарь бросил на него уничижающий взгляд и поднялся, но тут же замер на месте.
Дверь сбоку Мадленки приотворилась, и в проеме показалась бледная высокая девушка, чьи глаза горели странным огнем. Наверное, это была сама судьба.
— Безумная Эдита? — удивленно спросил Август. — Что ей надо?
Но Безумная Эдита не отвечала; она смотрела на крестоносца, стоявшего перед ней в одежде прокаженного, и Мадленка знала, слишком хорошо знала, какие картины воскресают в больном мозгу при виде этого тонкого, изможденного лица.
— А-а-а! — дико закричала безумная, выбросив вперед руку и указывая на Боэмунда. — Темное солнце!
Глава одиннадцатая,
в которой назначается божий суд
Мадленка бросилась к Эдите Безумной и схватила ее, но было уже поздно. Как заведенная, та кричала только одно:
— Темное солнце! Темное солнце!
— Что это с ней? — спросил Доминик с раздражением. — Раньше она никогда так себя не вела.
— Может быть, она узнала его? — предположил Август, в котором вновь воскресли все его подозрения.
— Вряд ли, — сказал Доминик. — Темное солнце — это Боэмунд фон Мейссен.
Эдита рыдала. Мадленка отпустила ее — та рухнула на колени, не в силах более стоять. Боэмунд, в чьем лице не шевельнулся ни одни мускул, сказал что-то по-литовски.
— Что он говорит? — полюбопытствовала Мадленка.
— Что она похожа на сумасшедшую, — перевел Доминик, знакомый с литовским языком. — Так оно и есть.
