Цыган не проконтролируешь лично, так они скажут, что вообще ночью наркотой не торговали. Спали, скажут, гражданин начальник. И соси потом лапу, как тот мишка.
– И пососешь, – пообещал Гершин с угрозой в голосе. – И не только лапу. – Смерив напарника взглядом, он уставился в пространство перед собой. Всякий раз, когда он делал паузу, закрывая рот, на его челюстях проступали желваки. – Что за бунт на корабле, лейтенант? Забыл, как по ларькам червонцы на опохмел сшибал? Так это можно повторить, если память отшибло.
Его в люди вывели, к кормушке пристроили, а он рыло воротит. Не рано ли возникать начинаешь?
– Я не возникаю, – быстро произнес Белобородько, понимая, что хватил через край. – Засада так засада. Служба. – Он нервно хихикнул. – И опасна, и трудна, и это…
– Что это? – надменно осведомился Гершин.
– И на первый взгляд как будто не видна. Песня есть такая. На День милиции крутят. Не слыхали, товарищ капитан?
– Нет. И что там дальше?
– Ну… Дайте вспомнить… Ага! Если что-то кое-как у нас порой…
– Ты не говори, ты пой, – велел Гершин, разваливаясь на сиденье.
– Негромко, но с душой.
Белобородько шумно сглотнул. Ох, как хотелось ему врезать капитану в ухо и уйти, громко хлопнув дверью «девятки». Уйти-то можно, но куда? Охранником какой-нибудь занюханной фирмочки устроиться? Вахтером? К бандюкам податься? Так без погон законы нарушать опасно. Возьмут за шкирку, не отвертишься. Одно дело – при исполнении служебных обязанностей бабло косить, и совсем другое – в частном, так сказать, порядке.
"
"– Я вам диск с песней на день рождения подарю, – попытался отшутиться Белобородько. – Голос у меня не очень. Я как-то дома по пьяни запел, так с тещей чуть припадок не случился.
– У меня нервы крепкие, – заверил его Гершин. – Железные нервы. Я выдержу. Пой, лейтенант. Не заставляй себя упрашивать, как целку.
– Наша служба…
– Во!
– И опасна, и трудна…
– Где надрыв, лейтенант? – прикрикнул Гершин. – Надрыва не слышу!
– И на первый взгляд как будто не видна, – заныл Белобородько.
– Если что-то… Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет, значит, с ним опять вести незримый бой…
– Так назначено судьбой для нас с тобой, – подхватил Гершин.
– Служба, – продолжил Белобородько.
– Дни и ночи, – закончил Гершин. – Молодец, лейтенант. Выношу тебе благодарность. А насчет сверхурочных не беспокойся. Нам заплатят, хорошо заплатят. Вот завалим Тарана, и, считай, оба в шоколаде. Любишь шоколад, лейтенант?
– Не то чтобы.
