Глядя на Харли, я чувствовал, как испаряется мой гнев. Мне вдруг стало стыдно за самого себя. Да, мне, Аполлону, было стыдно. Случай небывалый, совершенно беспрецедентный. Странно, что космос еще цел.
– Все в порядке, – сказал я.
Он шмыгнул носом.
– Маршрут ушел в лес, а так быть не должно. Вот они и заблудились… и…
– Харли. – Я взял его руки в свои. – Можно посмотреть твой маяк?
Он заморгал и, хотя, наверно, опасался за свой гаджет, протянул прибор.
– Я не изобретатель, и до твоего отца мне далеко, но в музыке разбираюсь и знаю, что автоматы предпочитают частоту на 329,6 герца, которая наилучшим образом резонирует с небесной бронзой.
Если ты отрегулировал сигнал…
– Его может услышать Фестус? – Глаза у Харли расширились. – В самом деле?
Я осторожно повертел маяк.
– Не знаю. Как и ты, не мог знать, что устроит сегодня Лабиринт. Но это не значит, что мы должны опустить руки и от всего отказаться. Изобретай, сын Гефеста, и не останавливайся в своих начинаниях."
"Я вернул ему прибор. Секунды три он таращился на меня недоверчиво, потом вдруг обнял – да так крепко, что едва не сломал ребра, – повернулся и умчался.
Пока я занимался последними ранеными, гарпии подобрали бинты, рваную одежду и вышедшее из строя оружие. Золотые яблоки они сложили в большую корзину, пообещав испечь на завтрак яблочный пирог.
Следуя распоряжению Хирона, все разошлись по своим домикам. Он уже пообещал выработать утром план дальнейших действий. Я, однако, не собирался ждать так долго и, как только мы остались одни, повернулся к нему и Мэг:
– Я ухожу на поиски Кайлы и Остина.
Хотите – присоединяйтесь ко мне, не хотите – оставайтесь.
– Друг мой, – нахмурился кентавр, – ты устал и не готов. Ступай в дом. Ничего хорошего…
– Нет. – Я отмахнулся от его возражений, как если бы все еще был богом. В исполнении шестнадцатилетнего мальчишки жест выглядел, наверно, нелепо, но мне было наплевать. – Это мой долг.
Кентавр опустил голову.
– Мне бы следовало послушать тебя перед состязанием.
Ты пытался предупредить меня. Что тебе удалось узнать?
Вопрос остановил меня на полушаге, как пристяжной ремень.
После спасения Шермана Яна, после подслушанного в Лабиринте разговора я почему-то решил, что уже знаю все ответы. Я вспомнил название, «Додона», рассказы о говорящих деревьях…
Теперь голова снова стала миской с мутным супом. Я не мог вспомнить, из-за чего так волновался и что намеревался с этим сделать. Возможно, сказывались усталость и стресс.
