Негромкое пощелкивание известило о приближении мирмека.
Я повернулся и поднял лук. Освободившись от магии моего голоса, насекомое устремилось в наступление, брызгая ядовитой пеной. Я натянул тетиву и выстрелил. Стрела вошла в голову муравья по самое оперение.
Тварь рухнула на землю, ее задние лапы задергались в предсмертных судорогах. Я попытался вытащить стрелу, но древко сломалось у меня в руке. Испачканный липкой разъедающей жижей, обломок еще дымился. Такое вот повторное использование боеприпасов.
– МЭГ! – крикнул я.
Стук и грохот, известившие о движущихся в моем направлении сородичах погибшего, были единственным ответом. Я снова запел, но теперь, обретя надежду отыскать Мэг, мне было трудно достичь должного уровня меланхолии. Эти муравьи уже не цепенели, но атаковали, пусть медленно и неуклюже. Пришлось стрелять, пускать одну стрелу за другой.
Я прошел мимо пещеры, заполненной сияющими сокровищами, – в тот момент блестящие штучки меня не интересовали.
На следующем перекрестке из земляного пола пробивалась еще одна герань.
Все ее цветочки смотрели вправо. Повернув согласно указателю, я снова позвал Мэг, а потом запел."
"По мере воспарения духа эффективность моего пения снижалась, а вот агрессивность муравьев, напротив, возрастала. Поразив с дюжину врагов, я обнаружил, что мой колчан опасно полегчал.
Пришлось копнуть поглубже в собственных запасах отчаяния. Пришлось обратиться к истинному блюзу. Впервые за четыре тысячи лет я запел о собственных ошибках.
Повинился за смерть Дафны, дорого заплатившей за мою хвастливость, зависть и вожделение.
Когда она убегала от меня, мне следовало оставить ее в покое, а не преследовать безжалостно и неумолимо. Я желал ее и намеревался заполучить – так или иначе. Таким вот образом я не оставил ей выбора. И несчастная Дафна пожертвовала своей жизнью и превратилась в дерево, оставив на моем сердце незаживающий шрам. Но вина за случившееся лежала на мне. В песне я просил у Дафны прощения.
Я пел о Гиацинте, прекраснейшем из людей.
Я не хотел делить его ни с кем даже на мгновение. Объятый ревностью, я угрожал Зефиру, если он посмеет вмешаться.
Я пел о том дне, когда мы с Гиацинтом играли на поле, и Западный ветер отнес брошенный мною диск в сторону, и тот угодил в голову моему другу. В память о Гиацинте я создал из его крови цветы и возложил вину на Зефира, но в действительности всему виной была моя мелочная жадность. Теперь, излив горе, я принял ответственность на себя.
