На моем самодельном ожерелье позвякивали два кольца Мэг. В какой-то момент я вспомнил, что позабыл боевой укулеле, но возвращаться было поздно. Оставалось рассчитывать лишь на свой голос.
Как я нашел муравейник? Сам не знаю.
Возможно, лес просто позволил мне найти его, зная, что я иду на смерть. Давно известно: когда ищешь опасностей, отыскать их бывает нетрудно.
Вскоре я уже сидел за поваленным деревом, изучая расположившееся передо мной логово мирмеков. Назвать его муравейником то же самое, что назвать Версальский дворец семейным домом.
Земляной вал поднимался почти до верхушек окружающих деревьев – по меньшей мере на сотню футов. В его окружность вполне мог вписаться римский ипподром. Непрерывные потоки солдат и дронов втекали в громадный холм и вытекали из него. Некоторые несли стволы деревьев. Один тащил «Шевроле-Импала» 1967 года.
Сколько муравьев я увидел? Даже не представляю. Когда достигаешь невероятных чисел, считать дальше уже бессмысленно.
Я приготовил стрелу и шагнул на поляну.
Заметив меня, ближайший мирмек уронил свою добычу и остановился. Усики его подпрыгивали вверх-вниз. Не обращая на него внимания, я прошел мимо и направился к ближайшему входу в туннель, что смутило мирмека еще больше.
Его примеру последовали несколько других.
Я давно усвоил такой урок: если ведешь себя так, как будто тебе это и положено, большинство людей (или муравьев) останавливать тебя не станут. Обычно уверенности мне не занимать. Боги могут находиться везде, где пожелают.
Лестеру Пападопулосу в этом смысле было труднее, но я все же дошел до муравейника без заминки.
И, войдя внутрь, запел.
На этот раз укулеле не понадобился. И муза для вдохновения была не нужна. Я вспомнил лицо Дафны в деревьях. Вспомнил Гиацинта со смертельной раной на голове. Мой голос наполнился болью. Я пел о разбитом сердце. О душевной муке. Не сломавшись под бременем отчаяния, я направил его вовне.
Туннели усилили мой голос, разнося его по муравейнику, превращая в музыкальный инструмент все гнездо.
Каждый муравей, мимо которого я проходил, поджимал лапки и касался лбом пола, а его усики дрожали от вибраций моего голоса.
Будь я богом, песнь звучала бы сильнее, но и этого оказалось достаточно. Удивительно, какой глубины скорби способен достичь человеческий голос.
Я шел в глубь муравейника, не представляя, куда иду, пока не увидел растущую из пола туннеля герань.
Мой голос дрогнул.
– Умница, – сказал я, сворачивая в коридор.
