Нет, не может Уля слышать эти звуки — как ножом по сердцу! Бросилась к постели, упала в подушки, тихо заплакала.
Как томительно тянется время. Каждая секунда кажется минутой, минута — часом. Быстрее бы всё прошло, кончилось, чтобы не слышать храпа завьюченных коней, не видеть ружья за спинами людей, не чувствовать запах одежды, насквозь пропитанный ароматами тайги и воли. Да, они уедут очень скоро. Так, как, может, это было всегда, задолго до рассвета, чтобы не видели лишние глаза. Егор, Филя, Максим, Иван. Туда, на прииск, к бирюзовым озёрам.
В подбелочную тайгу, на её настоящую родину. А она останется…
Но нет терпения! Нет сил выдержать это испытание! Не в состоянии больше себя удержать, Уля вскочила и с невольной дрожью в теле стала одеваться.
И вот она уже в гостиной. Здесь за столом собрались все, кто должен ехать, и те, кто провожает. Егор, Филя, Максим, Иван, приказчики, рабочие, женщины всего дома. Перед выходом в дорогу завтракают, если это можно назвать таковым в три часа ночи.
При появлении девушки, кажется, никто не удивился.
Только Пелагия всплеснула руками, заплакала:
— Я так и думала!..
— Долго собираешься, заждались уж! — усмехнулся Егор.
— Куда же ты, голубушка моя? — запричитала Лиза.
— Как куда? Домой поедет. Я бы тоже, на её месте… — оборвал её Филя.
— Как же Серёжа? Что скажет? — заглядывая Уле в глаза спросила Пелагия.
Уля неопределённо пожала плечами, покраснела:
— Я ему записку написала. Там, на столе. Думаю, поймёт…
— Если любит — поймёт! Поймёт — приедет, не бросит, — уверенно проговорил Егор.
— А в Петербург можно и потом съездить, когда всё образуется. — И, обращаясь к Уле: — Садись, посидим на дорожку. А я там тебе Каурого оседлал. Он мягко идёт, спокойно. Не уронит и не растрясёт, — недвусмысленно намекнул. — Всё-таки двоих везти придётся…
Может быть, впервые за всё время пребывания в городе Уле стало легко и свободно.
Третий день пути. Холмистые увалы хакаской котловины сменила сосновая лесостепь, за ней горная тайга. Сухой песчаник заменил глинозём.
Светлый сосняк сменился густым, чёрным пихтачом, ельником, кедрами: посмотришь вверх — неба не видно. В широкие поля врезались узкие долины. На глазах выросли горы: резкие, скалистые, неприступные. А там, на рубчатой линии горизонта, проявилась белая граница гольцов. Широкая, изорванная копытами лошадей тропа тянется вдоль рек, убегает в глухие займища, вьётся мимо скалистых прижимов, взбегает на перевалы и резко, круто падает в глубокие разломы.
