Пустую раму уже осматривал Варшавский, щурился, что-то нюхал. Кошкин открывал потертый чемоданчик, где имелось все необходимое для снятия отпечатков пальцев. Паренек приободрился, ожил – здесь хотя бы трупов не было.
– Да, конечно, – встрепенулся Шабалин. – Пойдемте в мой кабинет, это на втором этаже…
Наверху было тихо, ковровые дорожки заглушали звуки шагов. Коридор, пара служебных помещений, галерея с видом на холл.
Кабинет директора был маленький, изобиловал книжными шкафами, свернутыми рулонами, стопками бумаг.
– Садитесь, прошу вас… – Директор судорожно сметал со стула бумаги. У него еще дрожали руки. – Хотите чаю… простите, не помню, как вас по батюшке?
– Макарович. Алексей Макарович. Нет, спасибо, не надо. Как такое могло случиться, Григорий Иванович?
– Да не знаю я, абсолютно не знаю… – Шабалин нервно вышагивал по комнате. – Мы виноваты, это наша вина… Мы готовы всем коллективом нести ответственность… Но я все равно не понимаю, как такое могло произойти…
– А что непонятного? – удивился Алексей.
– Кражи из музеев – общемировая практика, и ваш музей ничем не лучше. Все когда-то случается впервые. Эта картина действительно ценная?
– Вы даже не представляете, насколько… – Директор возбужденно задышал. – Последние годы своей насыщенной жизни Василий Дмитриевич прожил в тульской усадьбе Борок. Он никуда практически не выезжал, человеку было больше восьмидесяти лет, он просто устал. Там он писал этюды, небольшие полотна, там же он и создал незадолго до смерти своей знаменитое «Лето в усадьбе Борок».
Картина перекликается с его шедеврами «Золотая осень» и «Ока летом» – но она несет свой собственный колорит, свое очарование. Ведь художник, когда ее создавал, уже предчувствовал окончание жизненного пути; вся его работа пронизана пронзительной грустью. Он запечатлел на картине пасмурный день…
– У вас есть репродукция?
– Да, конечно… – Шабалин стащил со стеллажа иллюстрированный атлас, стал его бегло листать. – Вот, пожалуйста. К сожалению, она черно-белая и не может в полной мере передать настроение…
В гробу капитан видал это настроение! Он чувствовал раздражение и злость.
Товарищ Варшавский, безусловно, прав. Над ним издеваются и водят за нос!
Картина действительно была неплоха – густой хвойный лес, кусочек пруда, кувшинки, усадьба с колоннадой в разрывах между лесными массивами. Небо затянуто тучами, по тропинке к пруду спускается дама в светлом платье. Шляпка на голове, в руке закрытый зонтик (как тогда говорили – «парасолька»).
