Кто твои сообщники? Или хочешь об этом рассказать в другой обстановке?
– Вовсе не хочу рассказывать… – Конышев снова засмеялся, от этого смеха кровь застыла в жилах. – Пусть заканчивают, что я с ними не закончил. Вам никогда до них не добраться…
С улицы донесся шум – подъехала машина, выгружались люди с оружием.
– Выходи, Петр Антонович, у тебя все равно патроны кончились. Это конец, признайся.
– Неправда, есть еще один патрончик…
– И на что он тебе?
– А ты догадайся…
Страшное предчувствие заставило Алексея вскочить.
Только не это! Выстрел прозвучал из ямы – как из ржавого ведра. Капитан бросился вперед, схватившись за голову. Словно специально, вылезла луна, чтобы издевательски все осветить!
Конышев лежал на дне ямы, подогнув ногу. Из разбитой височной кости выползала черная каша.
Алексей закачался, опустился на корточки. Тошнота сдавила горло. Он снова допустил ошибку – теперь уже с фатальными последствиями…
Дальше все было как в липком, плохо пахнущем сне. Он орал ломающимся голосом: «Не стрелять! Уголовный розыск, капитан Черкасов!» По огороду топали люди с автоматами.
Он брел обратно, пролез через дыру в заборе.
Вишневский был жив, истекал кровью, схватившись за живот, бормотал: «Да живой я, командир, живой, что мне сделается… Вот же сука этот Конышев, никогда бы не подумал, в живот мне, падла, пальнул…»
Подъехала машина из районной больницы, люди с носилками пытались пробиться в палисадник.
Алексей побрел в обход дома, опустился на колени у распростертого тела второго товарища, перевернул его.
Куртымов был мертв, короткая курточка взмокла от крови.
А дома его продолжали ждать маленькая жена и девочка с большими глазами…
Он выл на ядовито-желтую луну, бился головой обо все доступные твердые предметы. Остаток ночи провел в больнице, где хирурги оперировали Вишневского.
Прибыл бледный и заспанный майор Черепанов, выслушал сбивчивый отчет, уставился так, будто ядерный гриб и капитан Черкасов – одно и то же.
Это чушь! Старший лейтенант Конышев не может быть человеком из преступной группировки! Майор пробился к еле живому Вишневскому, и тот подтвердил с пеной на губах, что Конышев первым открыл огонь, он и есть – тот самый форменный злодей…
Система оповещения работала исправно.
Из тумана, застилающего глаза, возникали знакомые лица. У Пашки Чумакова дрожало лицо. Мялся, как бедный родственник, Петров. Набычился Гундарь, провожая недобрым взглядом всех носящихся мимо палаты людей в белых халатах.
