Конечно, это несерьезно, скажете вы…
– Да нет, еще как серьезно, – отозвался Гуров. – По приметам это Степа Долецкий.
– Живой и невредимый, – подтвердила Кораблева.
– Фото трехдневной давности, – напомнил Гуров. – Мы не знаем, жив ли мальчик.
Виктория Сергеевна нервно поправила волосы.
– Его похитили, а через несколько часов вывели гулять? – удивился Стас."
"– Его вывели на прогулку рядом с домом, где он жил. Эта площадка находится рядом с ним.
– Узнал я эту площадку, – потер подбородок Стас. – Сколько километров вокруг нее нарезал – это же уму немыслимо.
А что там в такое время делает ребенок? Темнота же, холодно. А он в песочнице ковыряется. И почему он вообще там в такое время? И почему именно в этом месте?
Виктория Сергеевна села за стол, немного подумала и попросила у Гурова сигарету.
– Тот, кто сделал эту фотографию, сказал, что снимал в пять часов утра, – сообщила она, прикурив.
– После того как все угомонились, а полиция уехала, – сообразил Гуров.
– Да. Самое время, чтобы свести количество прохожих к минимуму.
В это время мало кто будет смотреть в окно, а если и заметит, то вряд ли подумает, что это похищенный малыш, потому что слух о преступлении не успел разлететься.
Гуров всматривался в фото, пытаясь разобрать мелкие детали, но вскоре понял, что физиология собственного организма медленно, но верно побеждает. Зрение необратимо портилось, и он ничего не мог толком разобрать.
– Лев Иванович, у меня очки есть, – сказала Кораблева. – Правда, они только для чтения, и я ими редко пользуюсь.
Дать?
– Давайте, – сдался Гуров. – Тоже такими пользуюсь, но с собой их нет.
Он вдруг почувствовал неприятную головную боль. Ощущения были паршивыми. Голова не то чтобы болела, но словно наполнилась дымом, а дым этот имел цвет – глубокий, густой маренго. В кабинете резко стало жарко, лоб покрылся испариной. К этим радостям добавилась еще одна – на Льва Ивановича неожиданно накатило раздражение, и он также не понимал, чем именно оно было вызвано. Он взглянул на Стаса. Тот рассматривал фотографию, положив ногу на ногу, и в голове Гурова мелькнула мысль о том, что он не должен сидеть в такой вальяжной позе.
Его вид был неприятен, даже раздражал. Звук мотора проехавшей под окном машины показался слишком громким, а сама машина ехала слишком медленно.
Виктория Сергеевна протянула ему очки в ярко-красной оправе. Лев Иванович надел их и поднес снимок к глазам. А потом понял, что все равно ничего толком не видит.
– Я выйду на минуту, – сказал он.
