Кидаю на кровать, разрываю маленькую ткань, закрывающую заветное место, до которого я даже не смел дотрагиваться ещё.
— Пожалуйста, — просила она, скрещивая ножки и отползая назад, — прекрати. Мне очень страшно.
— Правильно. Зато ты больше не будешь так делать.
— Как? Как делать? Я же ничего...
— Замолчи, Полин! — вскрикнул я, навалившись на неё всей массой тела. — Замолчи и запомни, что я твой единственный мужчина, больше никого!
Высушенные губы стали оставлять засосы на её дрожащей шее.
— Милая моя.
Теперь никто не пожелает подойти к тебе. Ты сама не захочешь.
— Стаас...
Я не прерывался ни на секунду. Мне даже не хватало дыхания, но губы сменяли места, на которых оставляли свои метки, моё право на эту девочку, на ещё невинное пряное тельце.
— Я люблю тебя, — произнесла она, когда я уже старательно метил её груди, с ещё набухшими медовыми сосочками. — Пожалуйста, не надо.
Мои пальцы сжимали слабые ручки, заставляя её тело ещё более бессильно лежать передо мной.
Мне недостаточно всех засовов, что я оставлял на хрупких бархатистых участках её кожи.
Хочу, чтобы смотрела в зеркало и осознавала, что право собственности уже на мне.
— Малыш, это же я, твой любимый, прими от меня всё, что я хочу дать тебя.
Судорожно приспустив штаны вместе с трусами, раздвигаю её ноги, которые так неустанно пытаются защититься. Ладошки ложатся на девственное лоно, всячески пытаясь прикрыть его.
— Вот и всё, малыш, сейчас мы сорвём твой цветочек, чтобы ты знала, кому принадлежишь.
— Попытки уйти, оттолкнуть, прекратить это не останавливались, мне так надоело всё это. — Лежи смирно, пока я не привязал тебя так, что ты не сможешь чувствовать ничего, кроме моих ударов в тебе.
Только тогда она расслабила руки, хоть и не смогла справиться с напряжением в теле.
Больше не могу терпеть, ждать, отговаривать себя. Мой член, что твёрдо стоял с самого её пробуждения, тёрся о всё ещё мокрое от воды местечко. Сейчас тебе будет больно, милая, но так надо для того, чтобы я не изувечил тебя.
Я вошёл резко, без предупреждения о неминуемой боли. Я прорвал её оболочку, порвал плёнку, полностью расчистив себе путь внутрь.
Её крик самое сладкое, что мне приходилось слышать в жизни. Такой отчаянный и молящий. Это нытьё нельзя сравнить ни с чем. Только с плачем матери, умершего на её собственных руках, младенца.
Можно представить, как сильна и невыносима боль её, если до сих пор толчки мои сдержаны из-за неприличной тесноты.
