Руби правду-матку! А то закисли мы совсем без свежей струи.
Зубы она скалила совершенно бесстрашно, даже с вызовом. Если за ней и были грехи, их оглашение на узкий круг заклятых друзей Олесю не пугало.
– Дродомин, – сказал Джоник, перестав ухмыляться. – Думала, никто не в курсе, чем ты свое пугало кормишь?
– Это что за ерундовина? – озадачилась Гагарина.
– А то ты не знаешь. Рассказать твоему кобелю, что ты ему в кофе подсыпаешь по утрам?
– Мой кобель тебя, мелкую шавку, за шкирку встряхнет, и из тебя дух вон, – усмехнулась Олеся.
– Но ты попробуй, расскажи. Вместе с ним посмеемся.
– Это сначала. А потом, когда он поймет, что любимая жена его держит на стероидном дерьме, ты рыдать будешь. Кровавыми слезами, Леся.
Сказано это было нехорошо. Так сказано, что даже Бабкину стало не по себе. Не в словах было дело, а в интонации радостного, почти детского предвкушения. Так ребенок знает, занося кирпич над игрушечным грузовиком, что от машины вот-вот останутся только расплющенные детальки.
«Кассандра хренова».
– Ой, так я прямо сейчас могу начать! – беззаботно воскликнула Олеся. – Зачем Ваню дожидаться?
И в следующую секунду действительно заплакала. По румяным щекам покатились большие слезы, и певица громко всхлипнула.
– Божечки ты мой, зачем ты нам послал такого дурачка! – в голос запричитала она. – Что же мы с ним делать-то будем? Лечить его поздно, хоронить рано, а чтобы морду бить, так он статью не вышел! Подскажи, вразуми нас, а иначе ведь так и решим, что Джоник, соколик ясный, нам послан лишь затем, чтобы отвезли мы его до городу Парижу, в палату мер и весов, и там оставили в хрустальном гробу как эталонного дурня!
Голосила Олеся, надо сказать, на совесть.
Балансировала на грани тонкой клоунады, не сваливаясь при этом в откровенное фиглярство.
Если бы за выдачу «Оскара» отвечал Сергей, Гагарина уже спускалась бы со сцены в обнимку с золотой статуэткой.
– Во дает! – одобрил Никита Вороной. – Артистка!"
"– Погорелого театра, – процедил Джоник.
– Сегодня кривляется, а завтра фыр – и сгорела на работе!
Олеся пожала плечами и вытерла слезы. Лицо ее снова было спокойным.
– Удивительный ты человек, Ринат, – нараспев сказал Бантышев. – Ведешь себя так, будто у тебя запасная жизнь имеется.
– А ты – нет? – Джоник живо обернулся к нему. – Кто с девкой после новогоднего концерта неудачно развлекся? До петли довел!
Бантышев обиженно надул губы, словно огорченный таким заурядным обвинением.
