Достаточно было взглянуть на Джоника, широко расставившего ноги и отпускавшего двусмысленные шуточки в адрес Олеси Гагариной, чтобы понять нелепость этого объяснения. Грегорович хмыкнул, однако препятствовать не стал.
К тому времени половина гостей уже разошлась по комнатам. Собирались передохнуть после ужина, дождаться темноты и запускать фейерверки.
– …опять она шпагатом машет.
– Чуть что – сразу ноги раздвигать.
– Привычка! Что ты хочешь…
Раздался смех. Бабкин остановился у приоткрытой стеклянной двери, за которой кудрявилось, зеленело и дышало влажным теплом.
Оранжерея. В которой, судя по голосам, прогуливаются Кармелита и Анжела Вороная, беззастенчиво перемывая кости балерине Медведкиной.
За те два с половиной часа, что Бабкин провел в доме Грегоровича, он успел убедиться, что такое поведение для всех присутствующих в порядке вещей. Только-только страстно лобызались, обнимались и восхищались цветущим видом друг друга. Но стоит разлететься в стороны, как улыбки сменяются кривыми гримасами, а восторженные комплименты – саркастическими шепотками.
Из зарослей пальм и фикусов на Бабкина смотрели пухлые мраморные ангелочки, прикладывая пальчики к губам. Один, самый ближний, целился в него из лука.
– …Грегорович снова разжирел.
– Ты попробуй одними гамбургерами питаться. Знаешь, как разнесет?
– …помню, мы в ресторане сидели после одного фестивальчика. Три звезды Мишлена. Молекулярная кухня! И что просит Грегорович?
– Гамбургер и картошку-фри!
Громкий смех.
– Я думала, официант ему в рожу плюнет.
– Стоило бы!
«Здесь я ничего интересного для себя не найду», – понял Бабкин. Надо было выбираться.
Он обследовал первый этаж, запоминая расположение комнат, и по длинной лестнице, устланной красным ковром в золотых лилиях, поднялся наверх.
Пять дверей.
И одна – напротив, в конце коридора.
Он постучался в первую, приоткрыл, не дождавшись ответа. Пустая спальня. Вторая дверь – то же самое. Третью Бабкин, задумавшись о количестве гостевых комнат в этом доме, машинально распахнул без стука и наткнулся на Татьяну Медведкину неглиже, примерявшую перед зеркалом ожерелье.
– Ты свихнулся? Что ты себе позволяешь!
– Пардон, мадам! – брякнул он. – То есть мадемуазель!
И выскочил в коридор как ошпаренный. Ему в спину что-то требовательно говорили, но Сергей уже не слушал: он вытер пот со лба, обругал себя дураком и направился к дальней двери, самой многообещающей.
5Андрей Решетников вышел из-за стола, стараясь держаться как ни в чем не бывало.
