На Мирьям шуршащий халат, а на стройных ножках уже надеты белые операционные чулки. В горле застревает тяжелый ком, который не дает произнести ни звука. Стремительно оказываюсь возле Мирьям и прижимаю дрожащей рукой темноволосую голову к груди. — Я здесь, с тобой, моя девочка.
Мирьям запрокидывает голову, с мольбой заглядывая в глаза. Такие прохладные тонкие пальчики бесконечно нежно скользят по моим небритым скулам. Беру их в свои руки, пытаясь согреть, а затем целую с благоговением.
— Долго меня ждала? — пытаюсь улыбнуться, но мышцы лица совершенно не слушаются — будто застывшая маска.
Поэтому ласково убираю с милого осунувшегося личика прилипшие к щеке прядки волос.
— По дорогое напротив роддома проехало сорок три автомобиля, из них десять было темно-синих, — шепчет Мирьям дрожащим тоненьким голоском.
Ну, что же ты, милая, режешь меня без ножа?
Мирьям очень тихо и жалобно всхлипывает, пряча лицо на моей груди и что-то будто рвется внутри меня на лоскуты — там, где лупит со всей силы сердце о ребра.
— Давид, наш малыш… — в зеленых выразительных глазах блестят застывшие, так и не пролившиеся слезы. — Я так боюсь.
Глажу длинные ароматные волосы, ощущая, как внутри все промерзает, покрываясь корочкой льда. Я тоже боюсь. Так, как никогда в своей жизни. Но в слух произношу совсем другое:
— Все будет хорошо, вот увидишь.
Мирьям поднимает на меня взгляд, как у затравленного зверька. Этим она взрывает вдребезги основание «моста» моего самообладания, но любимая никогда не узнает об этом.
Наклоняюсь, целуя в гладкий лоб девушку, которую люблю больше жизни, и уверенно произношу, глядя в изумрудные полные слез и отчаянья глаза:
— Правда, милая. По-другому и быть не может.
— Я тебе верю.
Глава 56
Мирьям
…мчусь с огромной скоростью по узкому тоннелю, в конце которого такой яркий свет, что почти невыносимо смотреть. Передо мной начинают мелькать картинки из прошлого. Я будто вижу фильм, снятый великим режиссёром, где в главной роли — я. Вот трехлетняя малышка, которую везет в частный сад отец.
Вот я — подросток, кричу о необходимости личного пространства и хлопаю дверью перед расстроенным лицом мамы.
А вот мои первые слезы ревности из-за Давида… Прошлое крутится, словно цветной калейдоскопом, пока неожиданно все не исчезает.
Теперь я вижу только одного человека — Максима Садулаева.
Он стоит, опустив голову. В абсолютно белом помещении его черные, словно смоль, волосы кажутся ярким акцентом.
