Но ни один художник и ни один пластический хирург не в силах искусственно создать эту «породность». Даже блеск серебристых прядей в ее темных волосах придает тете налет благородности, но все это лишь иллюзия. То, что Савда представляет собой, как человек, совершенно не подходит к этому эпитету и не имеет к нему никакого отношения. Все, что у меня ассоциируется с Юсуповой Савдой Таировной, так это алчность, чрезмерное показное пуританство, но самое главное — хладнокровная жестокость. Даже ее тёмно-коричневое платье с высоким наглухо застегнутым на все пуговицы воротничком дает понять, что женщина не готова к себе располагать.
Отнюдь, она желает дистанции, о чем говорят все ее вербальные и не вербальные знаки тела. Сейчас я как никогда остро ощущаю ВСЕ то, что пришлось пережить моей маме из-за родной сестры отца.
«Ладно со мной, но за что они так с нашей девочкой, Руслан? За что они так с Мирьям? — мамин голос, пропитанный болью и отчаяньем, я никогда не забуду.
— Она ведь всего лишь ребенок».
Уперев руки в бока, смотрю уверенным взглядом на ту, что полжизни оскорбляла и третировала мою мать. Пусть и на расстоянии, но это не уменьшает нисколько ее вины. Второй сорт — вот так и никак иначе «величала» эта женщина Ольгу Сотникову. Дворняжка без роду и племени.
Русская, посмевшая мечтать о том, чтобы породниться с известной в определенных кругах семьей Юсуповых, а затем и вовсе осуществила свои коварные планы, захомутав одного из самых завидных женихов юга.
Кроме того, чтобы не упустить добычу (только ради этого!), родила незаконнорождённого ребенка. Именно это я без труда читаю в темных, как ночь, глазах Савды.
Мой взгляд, должно быть, настолько красноречив, что, не выдержав его, тетя заявляет:
— Я боялась этого и вижу, что не зря. Тебе совершено не дали должного воспитания, девочка.
Вскидываю моментально подбородок и щуру с призрением глаза, словно рассерженная кошка.
— У меня есть имя! Меня зовут Мирьям!
Тетя сильнее стискивает узловатыми пальцами тонкий ремень синего кожаного ридикюля.
Ей явно не по нраву моя уверенность и дерзость.
Ничего, переживет!
— Можно присесть?
Специально говорит так, чтобы не обращаться ко мне не то, что по имени, а вообще никак.
Дрянь!
Взгляд Савды перемещается на невысокую бежевую софу с большим количеством таких милых моему сердцу круглых подушечек с пушистыми кисточками по бокам.
