Меня тут же охватывает такое облегчение, будто тяжелый камень с груди упал, позволяя наконец-то дышать полной грудью. Больше мне не хочется юлить и врать. Хочется полностью раскрыть душу, довериться Давиду. Не зря же я отдала ему в руки самое сокровенное — свои мысли и чувства — дневник. Теперь он знает обо мне даже больше, чем родители. Мои тайные желания, переживания, мечты. Я принимаюсь мелко дрожать от одной мысли и понимания того, какую всепоглощающую власть дала в руки Давиду — вручила заветный ключик от своей души.
Разве это не доверие? Не любовь?
— Теперь все будет по-другому, — обещает или же ставит перед фактом Давид.
Достаточно чувствительно обхватывает пальцами чуть выше локтей и мне ничего не остается, как запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза.
— Ты же понимаешь, Мирьям, что я тебя больше не отпущу? Никогда! — последнее слово звучит, как самая настоящая клятва ревнивого собственника и почему-то мне это безумно нравится.
Правда чувствую себя так глупо! Душа буквально молит о том, чтобы податься к Давиду и разреветься от счастья на широкой груди, но что-то останавливает меня.
Должно быть, как всегда, чувство неуверенности. И почему мне так сложно признаться в чувствах? Сказать все, как есть. Ну, почему я такая?! Все потому, что я никак не могу поверить, что меня могут любить просто так — потому, что я — это я. А вдруг Давид делает все ради…"
"С языка срывается совсем не то, что находится в сердце, а то, что мучает подозрениями разум:
— Ты, правда, поможешь мне вернуть наследство?
Широкие ладони Давида скользят нежно к моим плечам, а затем принимаются мягко массировать предплечья.
— Я все решу, — шершавые подушечки пальцев так приятно прикасаются к чувствительной коже, что я почти млею под этими прикосновениями. — Настолько, насколько в моих силах, милая.
Милая… Прикрываю томно глаза, не в силах бороться с окутавшей, словно теплый кокон, негой.
— Я отдам тебе половину, — шепчу, полностью растворяясь в нежной ласке. — Это будет мое приданное.
Сильные пальцы на секунду останавливаются, а затем продолжают свой путь выше, к шелковистой тёмной массе волос. Один из пальцев отводит в сторону ароматную прядь и проходится по взволнованно бьющейся жилке, прежде чем я слышу:
— Это не важно.
Голос Давида неуловимо меняется, и я поспешно открываю глаза. Скептически фыркнув, слегка наклоняю голову набок. Проснулась моя рациональная сторона. Ну, а что поделать? Слишком уж я похожа на своего отца.
— Важно.
