Даже вспомнить с ходу не получается. Всегда рядом помощники, прислуга. И на зоне полгода тоже баланду варил кто-то. Вздрагиваю по инерции, стоит вспомнить. Пришлось посидеть полгода. Так надо было.
Отмахиваюсь от воспоминаний и снова как дурак пялюсь на девчонку. Цепляю взглядом упругую попку, ножки, которые так и хочется раздвинуть. Хищно рассматриваю абсолютно ровную спину и тонкую шейку. Пройтись бы по ней губами, оставить пару-тройку отметин, чтобы каждый знал, кому принадлежит эта женщина.
«Остановись, Федя», — предупреждают меня остатки разума.
Тут ребенок. Твой сын. А ты…
— Мася… Папа… Тутуту… К маме хоцю, — бормочет малыш. Абсолютно точно излагает свои мысли. Ну, весь в меня!
— Дамирка, мой хороший, — повернувшись, напевает Оля. Тяжело сглатывает. Видать, с трудом ей дается эта напускная легкость.
Чистая девочка. Очень искренняя. Все эмоции на виду. Ничего не прячет.
Она деловито включает электрический чайник. Надрезает помидор на четыре части и ошпаривает его кипятком. А потом уверенными движениями шинкует бекон в тонкую соломку и выкладывает на горячую сковороду.
Легко и уверенно действует. Кажется, всю жизнь на кухне проторчала.
Наверное, в женщинах от природы заложена способность готовить.
«И сводить мужиков с ума», — добавляю про себя с усмешкой.
Губами из рук сына принимаю очередной обслюнявленный обломок печенья. И радуюсь, будто самый дорогой деликатес ем.
— У меня все готово, — повернувшись, отрывисто бросает Оливия. А сама помидоры нарезает тонкими дольками.
— Держи, — протягиваю ей ковшик и с удовольствием наблюдаю, как шипит на горячей сковородке белая смесь, застывая почти мгновенно. Оливия что-то мешает со знанием дела. Отставляет сковородку в сторону.
А я тем временем, подхватив сына на руки, лезу в дебри Риткиного холодильника. Достаю оттуда оливки, ветчину, сыр, зелень. Все, что попадется под руку. И не сразу отдупляю, что кто-то вошел на кухню. Да я давно не заморачиваюсь. Привык уже. В доме всегда полно людей. Достаю банку с черной икрой.
«Оливия должна нормально питаться», — объясняю самому себе.
И дергаюсь от пронзительного крика нашей поварихи.
— Да ты кто такая, дрянь! Ты что тут устроила? Пошла вон отсюда, сука! — кричит всегда улыбчивая Ксения Петровна. И осекается, увидев меня. — Ой, Федор Николаевич, здравствуйте! — напяливает на злую морду маску добросердечия. — А я думаю, кто тут у меня хозяйничает, — тянет руки к Дамиру. И улыбается так сладко, что диабет заработать можно.
